— Жив, Марковна! Видишь, жив? Бог даст, еще поживу. — Увидел Ивана, сыночка. — Молодец, Ванюша, что матушку одну не пустил. Как вы прознали, что сегодня меня поведут?

— А мы тута все дни! — брякнул Иван.

Аввакуму так вздохнулось вдруг, что в груди пискнуло.

— Поберегла бы себя, Марковна.

Стрельцы стали подгонять Аввакума, но он огрызнулся:

— Не видите, что ли, жена моя на сносях! И у вас жены есть! И матери ваши так же носили вас!

— Ой! — испугалась Марковна. — Не перечь ты им!

— А как же не перечить?! — засмеялся, весело засмеялся. — Марковна, они же от Христа хотят нас отвратить! Нельзя не перечить!

— Нельзя, — согласилась Марковна, угасая лицом, но тотчас и просияв. — Жив, и слава богу!

Подошли к Земляному городу. Толпа зевак набежала.

— Марковна, а что с теми, кто на сушилах был?

— Уж три дня, как дома! Неделю подержали в тюрьме, потом всех привели в церкву и отлучили.

— Протопоп! Аввакум! Помолись за нас! — крикнули из толпы. — Благослови!

— Благословил бы, да осенить вас нечем, нечем креста изобразить!

— Ты сам крест! — крикнули.

Какая-то баба, оттолкнув стрельцов, бросилась к протопопу, обняла ему ноги и тотчас забилась в падучей. Стрельцы грозно замахали бердышами.

— Зашибем!

— Марковна! — крикнул Аввакум. — Ты домой ступай. И не смей у ворот стоять. Отпустят — сам приду… Ваня! Отведи матушку домой. Хозяином будь.

Марковна с Ванюшей отстали.

На Патриаршем дворе допрос вел и увещевал патриарший архидиакон. Аввакум сказал ему:

— У Казанской церкви глава была золотая — Неронов. Ныне нет главы, а те, что есть, — ржавь.

— Почему ты, протопоп, не подчиняешься патриаршему указу о троеперстии? — спросил архидиакон.

— Потому что Богу молюсь, а не свиньям. Свиньи — кто разоряет благочестие.

— Кто же это? Назови!

Аввакум понял — над пропастью встал. Не захотелось в пропасть. Отступил.

— Свиньи те, кто подали на Неронова челобитье патриарху.

Архидиакон перевел дух. И Аввакум тоже. Глянули друг другу в глаза и — в сторону.

— Данилу, с кем ты челобитье яростное царю подал, в Астрахань отправили, — сказал архидиакон. — Расстригли и отправили. Твой Семен Бебехов на цепи сидит.

— А что с Логином?

— Расстригут. Не сегодня, так завтра.

— И меня?

— Так то — Неронов, у тебя голова золотая, ты-то не золотой.

— Не золотой, — согласился Аввакум. — Значит, расстригут?

— Расстригут, коли упрям будешь.

— Не твое то дело, балда! То дело — Божие! Не ты — мне суд! Одному я суду подвластен — Божьему!

— Ну, попала вожжа под хвост! — засмеялся архидиакон и крикнул стрельцам: — Отведите его в монастырь! Посидит — умней станет.

20

Алексею Михайловичу приснился дикий сон. Будто вся земля его пухнет, оборачиваясь горячим — не дотронешься! — нарывом. И не на каком-либо месте, а сразу на всем теле, на всей той земле, что его Мономаховой шапкой накрыта. Впрочем, городов не видать, да и ничего нет — вся земля словно бы жаба или рыба… И наконец рассмотрел — корова!

Алексей Михайлович уж и рассердился было — как это? Его Россия — корова.