Такого надругательства над своим храмом поп Иван Данилов не стерпел и донес патриарху на Аввакума.

Анастасия Марковна на сушила не ходила: куда пойдешь, когда уж восьмой месяц миновал.

— Не ко времени Бог ребеночка посылает, — говорила она собирающемуся на службу Аввакуму.

— Не греши, Марковна! — постыдил он ее. — Дети всегда ко времени. Они свой час ведают.

— Боюсь! — призналась Марковна. — Очень я боюсь, Петрович, — отнимут тебя у нас. Без тебя мы долго не проживем, разве что милостыней?

— Бог не попустит, — ответил, смутясь душою, Аввакум. — Вот как дойдет до государя наша с Данилой челобитная, так и откроется ему вся пропасть никониянская. Ко мне на сушила ныне Казанский собор пришел, а завтра придет вся Москва.

Анастасия Марковна больше не смела возражать своему счастливому протопопу и улыбнулась.

Перед всенощной Аввакум читал собравшимся Иоанна Златоуста.

— «Для чего Бог не пощадил и единородного сына своего, но предал его? Для того чтобы примирить с собою людей, находившихся с ним во вражде, и сделать их народом избранным. Для чего сын Божий пролил кровь свою? Для того чтобы приобрести тех овец, которых он вверил Петру и его преемникам».

Что-то лязгнуло за дверьми, двери отворились, и Аввакум увидел стрельцов. Их было много. Не меньше, чем прихожан.

— «Не без причины Христос говорил: «Кто убо есть верный раб и мудрый, того и поставит господин его над домом своим».

— Довольно сказки сказывать, протопоп! — грозно и громко оборвал чтение начальник патриарших стрельцов Борис Нелединский.

Подошел к Аввакуму, положил руку на книгу.

— Почему народ на сушилах, а не в соборе?

— С недавних пор конюшни иных церквей гораздо лучше! — храбро крикнул Семен Бебехов.

Поднялся шум, гвалт, люди побежали, но стрельцы сомкнули кольцо, и в том кольце оказалось тридцать три человека.

Арестованных отвели на Патриарший двор. Сюда же другие стрельцы пригнали еще человек сорок из тех, кто подписал Аввакумову челобитную.

К арестованным вышел князь Мещерский и приказал всех отвести в тюрьму.

— А этого на цепь! — ткнул перстом Аввакуму в грудь.

Протопопа тотчас схватили дюжие слуги, наложили цепь на руки, на ноги, на шею, приковали к железному кольцу, торчащему из стены. И все ушли.

Аввакум поглядел вверх. Звезд было, словно кто-то насыпал их, как зерен птицам.

— Ну вот, батька Неронов, — сказал Аввакум вслух, — ну вот, сравнялись мы с тобою.

Сказал весело, а слезы так и подкатили к горлу.

«Господи! Как же теперь Марковна с детишками управится? Прокопка мал. А скоро еще родится…»

Домой захотелось. Крикнуть захотелось. В ногах захотелось валяться у кого ни попадя, лишь бы отпустили…

И опять на небо поглядел. Показалось — ветер, стекая с крыльев, посвистывает. Птицы летят звездными зернами кормиться.

Сжал в комок всю силу свою, рванулся, и каждый сустав заныл, застонал от боли.

Попробовал лечь и заснуть. Но камни, которыми был вымощен двор, остыли уже. Холода от них, как от ледяных глыб.

Тело пронзил мелкий скверный озноб.

— Слабоват ты, протопоп, на расправу, — сказал он себе и стал перебирать в памяти жития святых мучеников. Думал о мучениках, а перед глазами стояла Марковна, с большим животом, бледненькая, худенькая.

Горько стало! Подумал о Марковне: «Ничего-то хорошего за мной не видела. Всю жизнь гоняли, как паршивую собаку, за правду-то матушку.