Замолчал Карамаз, головы не поднимая.

Причастил его Аввакум, отвернувшись. Сил не было на Мелешку смотреть. Не ведал протопоп за людьми этаких пропастей. Смутился.

Но искус осилил-таки, победил в себе человека.

— Бог милостив! — сказал Аввакум Мелешке. — Помолимся.

И принялся петь и поклоны класть, распалясь, плакал, бил в грудь себя и за волосы таскал. И рядом с ним, смиренный, как тень, молился грешник Мелешка Карамаз. Весь день дотемна молились, покуда не приехали на санках за Аввакумом из церкви — на вечерню пора.

Помазал протопоп грешника святым маслом да и полетел на лихих службу служить.

После такого усердия еле до дому доплелся в тот день.

А Мелешка-то воспрял.

Через неделю уж и на люди показался.

Аввакумовой церкви пожертвовал щедрой рукою, протопопу лисью шубу прислал и шапку добрую. И стало в Вознесенской церкви на службах тесно. Приходили кто молиться, кто лечиться, а кто протопопа послушать. Протопоп на проповеди говорил о патриархе слова неистовые. Никон-де самого Сатаны предтеча. Вера в Москве нынче порченая. От молитв и крестов силы прежней нет. А сама русская церковь как невеста, выпавшая посреди поля из женихового возка. Стоит одна-одинешенька, а кругом волки. Жених — Христос, но Христос велик и могуч силою любви. А где она теперь, любовь, когда кругом обман? Когда и молитвы обманные, и знамение крестное — обманное же?!

16

Привели к Аввакуму известную на весь Тобольск кликушу. Кликуша впадала в неистовство от звона колоколов, до розовой пены на губах корчило бедную. Чтоб звона не слышать, женщина затыкала уши и лезла в сундук.

— Никакому лекарю и никакому лекарству не поддается, — рассказывали Аввакуму сердобольные бабы, приведшие кликушу. — Ее и в соху запрягали — целое поле вспахала. Весь пост Великий с хомутом на шее ходила… Секли. Плетью секли. Секли веником из разных трав. Петушиными головами кормили.

Аввакум поглядел на женщин сурово, а на кликушу ласково. Исповедал. Тайна кликуши была нехитрая. Муж бил, а помер — свекор бьет. Приставал с нехорошим делом, сына хотел заменить, — не поддалась старику. Работы много, рук и ног — пара, всего не успеешь, старик и рад подраться. Вот и нажила болезнь.

— Как зовут тебя? — спросил Аввакум.

— Мария.

— Хорошее имя. Матерь Божия тоже Мария, молись ей, она тебя не оставит. А теперь я помолюсь, ты же вникай в каждое слово.

И прочитал молитву на обуреваемых духом нечистым:

— «Боже вечный. Избавляй нас от пленения дьявола. Изыми рабу твою Марию от всякого действа духов нечистых. Повели лукавым и нечистым бесам отступати от души и тела рабы твоей… Да очисти вся от всякого дьявольского извета. Ныне и присно и во веки веков. Аминь».

Помазал маслом. При всем честном народе причастил, и кликуша, прежде лаявшая на попов по-собачьи, приняла тело и кровь Господню со смиренной радостью.

То-то все глазели на протопопа!

И уже на следующий день был он зван к воеводе. В те поры воеводствовал в Тобольске князь Василий Иванович Хилков. Человек он был неглупый, добрый. За полтора года сибирского житья понял: в управление он получил край, у которого края-то как раз и нет. Поди-ка докричись до самоуправцев, царьками сидящих по дальним острожкам. До иных вдвое, а то и втрое дальше, чем до Москвы. Посокрушался Василий Иванович воеводской своей немочи да и махнул на все рукой. Жил домашними делами, ждал, когда будет ему перемена, чтоб в Москву ехать.

Аввакума князь пригласил, уступая просьбам княгини.

— Ну, как ныне в Москве? — спросил, благословясь, Василий Иванович.

— Москву — тихую нашу радость — не узнать, — ответил протопоп.