15

Князь Дмитрий Мещерский привез в строящийся Иверский монастырь киевских резчиков по камню.

Порядок на строительстве был такой строгий, что князь, проверив счета и дела, сначала горестно оплакивал свой несчастный жребий, а потом впадал в ярость, устраивая порку за самые ничтожные провинности. Попользоваться хоть чем-то с этого огромного строительства было совершенно невозможно. За эту напасть ненавидеть бы Никона, и он его ненавидел, да только самому себе признаться в том духа не было. Но велика ли от негодования прибыль? Выпоров с полсотни людей, князь Мещерский слегка утешился и тут на свежую голову вспомнил про старую, верную боярскую затею — про пиры.

Уже на следующий день было объявлено, что в честь своего отъезда патриарший боярин князь Дмитрий устраивает большой пир.

Приглашенным из дворян и купечества растолковали, что являться на пир к патриаршему боярину без подарка нехорошо, себе будет дороже. Люди все были умные, не артачились, а те, кому гордыня в голову ударила, — поплатились за строптивость. Двое приехавших без подношений были отправлены на конюшню, получили по двадцати палок. Третий из гордых вовсе не приехал на пир. Князь Мещерский не поленился на следующий день навестить неразумного. Его молодцы окружили усадьбу бедного гордого дворянина и подожгли с четырех сторон. Впредь — наука, и не только дворянину, но и всей округе.

А наука сия пришлась иным по вкусу. Недели не минуло, как свой пир, названный гуляньем, устроил следивший за качеством строительных работ целовальник.

Приказано было и Савве с немыми братьями на том гулянье быть непременно. Цена подарка тоже была оговорена заранее — не менее полуефимка.

Переселенцам на патриарших землях жилось не худо, грех было жаловаться. Иные Бога за Никона молили. Наделы под пашню были дадены щедро, угодьями тоже не обделили.

Земли подарил сам государь, монастырь еще только строился, а к нему приписали села, деревни, пустоши, рыбные озера, леса. Людей вот только было негусто. Но про то патриарх позаботился. Правдами, а больше неправдами привезли народ на валдайскую землю.

Савве с Енафой жилось много легче других. Названые Саввины братья не оставляли младшего своего. Избу поставили быстро, просторную, с двумя дымами. Печи сложили лучше не бывает. Раз истопи — тепла на три дня. Занимался Савва своим делом — колодцы копал за хорошую плату.

А все же судьба милости к этим дружным людям не знала.

Сначала повадился к ним в избу монах — гладкий да ласковый, как барский кот. Простые люди — просты, но не дураки же! За мурлыками приметили и глаза рысьи, и коготки в мягких лапках.

Монах этот, инок Филофей, учил патриарших крестьян молиться тремя перстами. Наука не больно велика, но он все ходил, поглядывал да послушивал. Молчаливых еще и понукал к душеспасительным разговорам. И все-то ему нужно было знать! Что Касьян сказал о Савве, что Савва сказал Никодиму, и на кого это вчера Касьян ругательски кричал. Слушает Филофей, поддакивая, а как спрашивать станет, то и вовсе друг — душа нараспашку.

— Эх! — И рукой, как саблей, сверху вниз. — Про царя с патриархом — молчу, ибо не нам про них судить-рядить, а вот игумен наш — дивная скотинушка! Он нам и царь, и Бог. По морде хрястнет, а ты стой, и чтоб в лице никакого сомнения. Скиснешь — он еще! И не дай Бог осерчать — под батоги тотчас отправит. «Я, — говорит, — учу вас, как отец деток. Для вашей пользы. Вы на меня зла держать не могите. Зло из людей нужно искоренять, как сорную траву с поля». Иной раз и забьет какого дурня до смерти. И у вас в миру все так же небось?

Тут Филофею и выложат про все обиды и про всех обидчиков.

Только вот у Саввы в избе Филофею сплетенкой или, пуще того, душевной исповедью поживиться не удавалось.