Тут Филофею и выложат про все обиды и про всех обидчиков.

Только вот у Саввы в избе Филофею сплетенкой или, пуще того, душевной исповедью поживиться не удавалось. Савва слушал, помалкивая. С немтырями тоже много не наговоришь, но в Саввину избу Филофея тянуло, как муху на мед.

В один из дней — ох, не лучший! — все и прояснилось. Позвал монах Енафу убираться в комнатах игумена. Честь по чести позвал, при Савве, и сразу же цену назначил — двадцать рублей в год деньгами, двадцать пудов хлеба и лошадь на выбор.

Сердце у Саввы так и покатилось вон из груди, словно солнце с зенита на закат опрометью побежало. На Енафу глаз поднять и то силы нет. Спросил, однако:

— Чего ж так дорого, за приборку-то?

Филофей разъяснил улыбчиво:

— У отца нашего игумена в келии дорогой утвари множество. Отирать ее от пыли дело хлопотное, не быстрое. А уж если всю правду говорить, то за молчание платим. Не всякому можно довериться. В жизни монастыря много тайн, о которых мирянам знать не надобно. А ты, я вижу, — молодец! Язык за зубами держишь, и Енафа у тебя по селу с помелом не бегает.

Достал Филофей из-за пазухи мешочек махонький и положил на стол.

— Это для утехи тебе, Енафа.

Как мел бела, стояла у печи несравненная женушка Саввина.

— Возьми погляди! — рассмеялся монах. — В мешочке бисер да жемчуг. Платье себе разошьешь. Наш игумен постных баб не терпит.

И разжала губы Енафа, и спросила Савву:

— Что же муж мой молчит, когда за женой его грабитель пришел?

Вспыхнул Савва. Встал, положил монаху в руку его подношение, сгреб в охапку, как куль, и выкинул вон из избы.

Не стало житья с той поры ни Савве, ни братьям его, ни Енафе. Во всяком деле к ним придирки и ущемление.

Тут как раз целовальник, старый вдовец, и повелел быть подвластным людишкам у него на гулянье.

Савва с Авивой и Незваном пришли с подарком: полтора ефимка деньгами принесли.

Целовальник гостей встречал на крыльце. Подносил ковш браги. Выпил — проходи в горницу, там еще бражкой попотчуешься, а на закуску две бочки с кислой капустой да с солеными грибами.

Гости еще и радовались. Где в апреле капусты возьмешь? С марта пустые щи хлебали.

Целовальник подождал, пока Савва отведает скверного пойла, и еще зачерпнул.

— Пей!

— Благодарствую, — сказал Савва, — с меня довольно.

Целовальник, улыбаясь, прихлебнул из ковша, поморщился и выплеснул брагу наземь.

— Я тебя чистой водочкой попотчую. Разговор у меня к тебе.

— Да ты здесь скажи, — удивился Савва. — Я ведь и водки не пью. Брагу выпил из почтения.

— Люблю смирных — умные люди! — Целовальник приосанился. — Выгодное дельце у меня для тебя есть. Все, что нынче собрал, — твое. Да еще три раза по стольку. А ты мне — жену свою на три года.

— Енафу, что ли? — спросил Савва.

— Енафу.

— Нет, — сказал Савва. — Негодный этот разговор. Бог за него накажет.

— Бог-то Бог, да сам не будь плох. В придачу лошадь получишь и пару коров. Неужто столько добра одной жены не стоит? Не навсегда беру, на время.

Савва попятился, спускаясь со ступенек.

— Нет, — сказал он. — И помыслить о таком нельзя.

— Дурак! — закричал целовальник. — Дурак!

Схватил бадью с брагой, швырнул в Савву, тот уклонился, но бадья задела плечо, залила Савве зипун.