— Уж кто-кто, а ты должен знать, что для того, чтобы развязать, надо сперва затянуть узел.

— Да ты только и делаешь, что узлы завязываешь. Вон сколько набрал нынче конопляных канатов.

— Я никого не принуждаю. В том числе и тебя.

— Разница большая! Я буду сопровождать тебя от ума, чтобы по мере сил противиться твоим сомнительным замыслам. Они же — по глупости.

— Найди словечко помягче.

— Если желаешь, изволь. Не по глупости, а по наваждению. Они околдованы мыслью о роскошном путешествии.

— Я верю, Смейся-Плачь. Больше того, я знаю.

— Что покоришь волшебницу?

— Больше!

— Что она передаст тебе свою колдовскую силу?

— Больше!

— И сделает тебя, как ока, бессмертным?

— Возможно.

— И ты пережил бы мою смерть?

— Пришлось бы.

— А боги согласятся?

— Надеюсь. Почему бы им не оказать мне этой особой милости? Они, боги, стали бы от этого еще божественней. Люди бы их сильнее возлюбили, если бы они так уважали смертного.

— Зависть ты в расчет не берешь?

— Ее у всех хоть отбавляй. Но по сути они прежде всего жаждут преклоняться, жаждут гордых владык.

— Допустим. Но что ты станешь делать с бессмертием? Скука будет смертная.

— Смертная.

— Что ты сказал?

— Зато у меня было бы вдосталь времени, чтобы думать о будущем.

— На ложе рядом с Цирцеей?

— Есть и другие ложа, кроме как в супружеской спальне.

— Значит…

— Чего не договариваешь? Ты же знаешь, я этого не люблю.

— Прости, но твое предполагаемое, я даже сказал бы, уже объявленное бессмертие нагоняет на меня робость. Я опасаюсь, сумею ли тогда тебя развлекать и смешить.

— Нет, ты не это хотел сказать.

— Думаешь, не это?

— Уверен.

— В таком случае я забыл, что хотел сказать.

Одиссей побагровел от злости.

— Я должен тебе напомнить? — вскричал он.

— Считай, что меня нет! — крикнул в ответ Смейся-Плачь и исчез в темноте сада.

Я слишком много наговорил, — подумал Одиссей. Но тут же успокоился, сознавая, что все, что знает о нем Смейся-Плачь, как и то, о чем догадывается, никогда, ни при каких обстоятельствах не будет сообщено комулибо третьему. Слишком хорошо были известны Одиссею некие тайны шута, и он нисколько не сомневался, что и сам Смейся-Плачь об этом знает или по меньшей мере догадывается. Например, Одиссей знал, что отец шута, Пахис, по прозванию Толстяк, много лет тому назад умер не от обжорства и не от чрезмерного пьянства, но отравленный собственным сыном, ненавидевшим и отца и его грубоватый, незатейливый юмор. Молодой Смейся-Плачь, который, будучи еще подростком, выбрал себе такое имя, сам признался Одиссею таинственно многозначительными намеками на поминках после погребения Пахиса. Также замечал Одиссей, а верней, не имея точных улик, тут уже только догадывался, что время от времени и, вероятно, от рук шута погибали при загадочных обстоятельствах маленькие мальчики и девочки. Правда, подобные случаи бывали и в давние времена, и поэтому все предполагали, что дети, заблудившись в лесу, становились добычей диких зверей Пожалуй, один лишь Одиссей заметил, что все эт погибшие были калеки, горбатые, хромые или слабоумные.

— Не кажется ли тебе, — спросил он, укладываясь на ложе рядом с Евриклеей, — что Смейся-Плачь имеет какие-то странные наклонности?

— Я больше бы удивлялась, будь у него какие-нибудь другие, — отвечала она голосом совершенно не сонным.