— А ты умеешь большие корабли водить? В небе?

— Да.

— А почему ты не улетишь отсюда? — с недоумением спросила Бина.

— Так где же я возьму корабль?

— Би-ина, — донеслось с другой стороны барака, — спать иди наконец, чертовка.

Девочка ойкнула и убежала.

Сезон дождей окончился, стебли сэнтака зацвели новой изумрудной листвой. Зато снизу поднялась богатая поросль сорняков. Правы, тысячу раз правы старожилы — хуже прополки нет ничего. Есть растения колючие, а хвататься за них надо все равно… Есть такие, которые нипочем не выдерешь из земли, железные прямо. Вспотеешь, пока хоть метр пройдешь. А солнце опять жарит вовсю. Ханкер стоит рядом, поглядывая на нашу работу. А мне все равно…

Мне уже все равно. Это страшно? Наверное. Не знаю. Мне просто все безразлично. Все нормально. Моя кожа выгорела на солнце, темная, сухая, с белыми зажившими рубцами. Руки приноровились к работе, кажется, я всю жизнь только и занималась, что прополкой сэнтака. Желудок, похоже, прирос к позвоночнику — это уже у меня привычное состояние во второй половине дня. Мне ничего не хочется. Бежать все равно нельзя, сумасшествие. Я уже давно не думаю об этом. Я — машина. Отличная, хорошо налаженная, сухая и крепкая машина по выработке сэнтака. Хорошо бы на ужин дали рис. Хорошо бы лысый ханкер не заехал плетью просто так, от скуки.

Сигнал! Я с облегчением распрямляюсь, вслед за остальными бреду с поля. Вдруг чья-то рука легла мне на плечо. Я обернулась — Громила.

— Ну-ка, смотри мне в глаза.

Он глядит на меня внимательно. Мне безразлично — ну пожалуйста, посмотрю, раз тебе такой каприз взбрел в голову.

— Закрой глаза. Теперь открой.

Он толкнул меня вперед. Я едва удержалась на ногах.

Сегодня у меня есть кое-что для Бины. Она уже почти не встает, часто кашляет. Наверное, долго и не проживет. Но я теперь приноровилась, надо же хоть какие-то выгоды извлекать из своей независимости — вчера давали на ужин галеты, наверное, на каком-нибудь корабле у НЗ срок годности вышел. Галеты сладковатые. Я выменяла на свое колесо парочку для Бины. У Кими — она все равно все знает, а другим открываться рискованно.

Странно, сегодня Кими не видно. Где это она, интересно…

Я вытащила из-под подушки галеты. Пробралась в угол барака, к Бине. Она лежала с закрытыми глазами, но вроде бы, не спала. Я осторожно прикоснулась к ней.

— Бина… Бина, это я.

Девочка открыла глаза и смотрела на меня как-то безразлично. Я почувствовала, как комок подступает к горлу.

— Бина, вот смотри… это тебе.

Бина посмотрела равнодушно на галеты. На верхней губке ее блестел пот.

— Не хочу, — сказала она, — пить.

Я напоила ее, сдерживая слезы. Потом поплачу, позже. Так привязалась к девчонке, с ума сойти… Нет, не выжить ей здесь. Никак. Даже и думать нечего. Два дня еще проживет, или неделю.

— Может быть, все-таки немножко… погрызи, а? Они полезные.

Бина только головой помотала и закрыла глаза. Я хотела встать, но она вдруг произнесла слабо и отчетливо.

— Не уходи.

Я взяла ее ручонку, положила к себе на колени. Стиснула зубы, чтобы не плакать. Бина уже неделю болела, но мне все казалось, что это так, это пройдет… И вот только сейчас я поняла, что болезнь эта — последняя.

Встретит ли ее кто-нибудь там, за чертой? Почему-то мне казалось — встретит. Не могу представить, чтобы там ничего не было. Или это мозг так защищается от невыносимой душевной боли?

Дверь барака вдруг распахнулась. Вошел Громила, за ним еще двое ханкеров, и за шкирку Громила тащил Кими. Адоне-творец, в каком она виде! Похоже, ее долго и основательно били…

— Ну, показывай! — громогласно приказал ханкер.