Она опустила глаза, нервными пальцами перебирая юбку. Волосы лежат, влажные, прямые и блестящие, поверх темной шали с узором пейсли, которую она набросила на плечи.

– Должно быть, у миссис Кеньон почти такой же размер одежды, что и у меня. Ее вещи очень мне подошли, даже ботинки. Надеюсь, она не станет возражать.

– Она не станет возражать.

– Я и для вас нашла кое-какую одежду. – Она указала на груду вещей, лежащих на деревянном кресле у очага. – Вы простудитесь, если не снимете с себя мокрое. – Под облаком просыхающих волос ее лицо казалось затуманенным, хотя щеки цвели, точно дикие розы. – Если вы не можете сами, я вам помогу. Я могу хотя бы снять с вас сапоги. И я могу промыть рану у вас на виске. Я принесла теплой воды. – Она кивнула в сторону столика.

– Вы все еще хотите сделать мне повязку из вашей нижней юбки?

Розовые розы стали малиновыми.

– Я нашла чистую ткань, моя нижняя юбки вся в грязи. Джек откинулся назад и прикрыл глаза.

– Промывайте, если вам так хочется. Делайте что хотите. Я не буду вам мешать.

Ее пальцы робко прикоснулись, когда Энн стала промывать ему висок. Вода жгла, как змеиный укус, и оставила новую мокрую дорожку на его волосах. Он решил, что это к лучшему.

– Ну вот, – сказала она. – Кроме небольшого синяка, теперь это выглядит не так уж плохо. Я даже не уверена, нужно ли, в конце концов, вас перевязывать.

Джек открыл один глаз. Она поставила тазик и нагнулась, чтобы стянуть с него сапоги.

– Нет, – сказал он. – Может быть, голова у меня все еще немного и кружится, однако я могу одеться сам.

– Тогда я пойду на кухню. Я бы приготовила чаю, но чайница заперта. Дверь туда, где, как мне кажется, находится буфетная, тоже заперта, а вода из помпы грязновата, не пригодна для питья. Колодец, вероятно, переполнился. Но я нашла вон там домашнее сливовое вино. – Она указала на буфет в углу. – Хотите выпить? Оно очень хорошее. Я не знаю, что еще можно делать, кроме как ждать, пока Кеньоны не вернутся домой.

Он постарался, чтобы его голос звучал спокойно – героический подвиг, поскольку его охватила язвительная радость:

– Увы, мисс Марш, они не вернутся. Она наморщила лоб.

– Не вернутся?

– Они, должно быть, уехали сегодня утром в Блэкдаун-Эббас. Благодаря злому своеволию судьбы река задержала их на той стороне брода, а мы украли единственную на несколько миль лодку. Представляю себе, как Кеньоны сейчас уютно сидят в «Ройял-Оук» на рыночной площади, намереваясь провести там пару дней.

– Значит, сюда вообще никто не придет? – Она села. – Нам придется остаться здесь на ночь?

– Если только вы не пожелаете, чтобы я прошел десять миль до Уилдсхея сейчас. Я пройду, если хотите. По эту сторону разлива нам больше не от кого ждать помощи.

Он мог – хотя это и потребовало бы величайших усилий воли – добраться до Уилдсхея, если бы захотел. Но он не мог оставить ее одну. И он не потащит ее в бурю и тьму, чтобы она служила ему, полуслепому, поводырем. Он уже ступил на новую тропу, что разворачивалась перед ним, как Шелковый путь.

– «Посему не заботься о завтрашнем дне, – добавил он почти про себя. – Ибо завтрашний день позаботится сам обо всем. Довлеет дневи злоба его».

– Здесь такая беда, а вы смеете в шутку цитировать святого Матфея?

– В шутку? Я, мисс Марш, возможно, и язычник, но я не всуе применяю эти святые слова. Я живу по ним.

– Нет, не живете, – сухо сказала она. – Вы все время думаете о завтрашнем дне, как и я.