Легкая боль грозила превратиться в мучение.

Так вот что происходит, когда игнорируешь приличия! Она утратила осторожность и позабыла о благоразумии – и вот что из этого получилось. Не явная угроза добродетели и репутации, но неизбежная утрата удовлетворенности как следствие того, что она мельком увидела нечто новое – мучительное осознание того, что она свое спокойствие принесла в жертву, лишившись его навсегда.

– Милорд, – сказала она громко, обращаясь к пустой кухне. – Вы даже не подозреваете, что я уже на грани отчаяния. Никогда больше я не буду прежней только потому, что мне пришлось остаться наедине с охотником на драконов.

Энн закусила губу. Чего она, собственно, боится? Это ведь только эпизод, мечта, что-то вроде полета на ковре-самолете. Она может делать все, что хочет, и без последствий. Он обещал.

Энн налила себе еще стакан сливового вина, такого же сладкого и сильно действующего, как его поцелуй. Его поцелуй! Энн коснулась кончиками пальцев своих губ.

Все плохое и темное заслонили воспоминания. Бег по берегу реки, мокрые ботинки, мокрое платье, грязь, налипшая на ее нижнюю юбку; тревога за раненого лорда Джонатана; страх перед бандой иноземных убийц, бродящих по английской глуши, – все это ничего не значит, потому что он поцеловал ее, и все лишения показались пустяками, так это было томительно прекрасно.

Не приходилось сомневаться, что семья герцога никогда не допустит, чтобы хотя бы намек на скандал коснулся их сына. О ее обязательствах перед Артуром вопрос не стоял, равно, конечно, как и вопрос о ее добродетели. Она могла делать что угодно, а завтра герцогиня махнет своей волшебной палочкой, и все опять станет как тому положено быть.

Вино разлило свой пьянящий жар, холодный очаг мерцает, тени в нем колышутся. Воистину очень смешная комната – эта кухня, полная замков. Задняя дверь, чайница, кладовка – они запираются от мышей? Или хозяева хотели забаррикадироваться от решительных дочерей Хоторн-Аксбери?

Энн хихикнула и взяла тарелки и еду с буфета у очага.

Хлеб был грубый, смесь пшеницы и ржи, но сыр издавал острый и восхитительный запах. Энн отщипнула маленький кусочек, потом нашла доску для нарезки хлеба и нож. Она положила на тарелку несколько кусочков чеддера и хлеба, потом огляделась в поисках вилки для поджаривания.

Она может делать все, что угодно, и никто об этом никогда не узнает. Она может есть поджаренный сыр руками, пить это славное сладкое вино, у которого такой приятный вкус. Она может танцевать, как ангел, или петь, как лягушка, и никто никогда не узнает, не осудит, не напомнит, кроме охотника на драконов – а ему до нее нет дела!

Энн вернулась в гостиную. Джек, высокий и стройный, стоял у камина. На виске у него расплывался багровый синяк, но высохшие волосы завивались над раной, скрывая ее. Вид у него был великолепный – и совсем не больной!

Энн остановилась и усмехнулась ему. Оказывается, нет ничего страшного! Сердце у нее гулко стучало, но ей было легко.

– Эта рубашка вам мала, а брюки коротки, – заметила она.

– Это ужасно, – скривился Джек. – Вы ничего не сказали о моих носках, но ведь это вы их выбрали!

Энн оглядела желтые полоски на его мускулистых икрах.

– У вас замечательные ноги. – Она вспыхнула. – Ах, просто не верится, что я могла такое сказать…

Джек взял у нее из рук тарелку.

– Прошу вас, не забирайте свои слова обратно! Леди никогда еще не делали мне подобных комплиментов. Боже, вам лучше поесть!

Он нанизал хлеб и сыр на вилку и опустился на колени перед камином.

Энн рухнула в кресло. Казалось, что ее мысли живут своей собственной жизнью, окрашенные головокружительной силой противоречивых чувств. Не было, разумеется, никакой связи между ее откровенным языком и ее волей.