Уже неделю бомбардировщики НАТО во главе с бесстрашными американскими экипажами наносили удары по Югославии. Бесконтактная война принесла первые результаты: нарушались коммуникации, возникали проблемы с электричеством и водой, в больницах умирали пациенты, когда вдруг отключались медицинские аппараты, дети подрывались на ярких игрушках-бомбах, бессмысленно гибло мирное население под бетонными плитами рухнувших домов-многоэтажек, дороги переполняли тысячи и тысячи беженцев.

Военные корпорации получали новые заказы, генералы готовили новые дырочки на парадных кителях – для наград, ракетные заводы открывали новые вакансии рабочим, банкиры с Уолл-стрит по дешевке скупали стремительно падающий “евро”, ангажированные журналисты и телевизионщики все активнее раздували скандал об этнических чистках и представляли миру главарей косовских албанцев как мужественных борцов за права угнетенного народа. Хотя образ мелкого наркоторговца с рынка, извлекающего из карманов спичечные коробки с анашой, был бы куда более реальным. В общем, все были при деле.

Мадам Мадден не интересовали проблемы ни той, ни другой стороны.

Квадратноликая дамочка тешилась самолюбованием. Ей, всю жизнь чувствующей свою расовую неполноценность, приходилось рвать жилы, чтобы пробиться в высший свет самого демократичного общества на Земле. Она предавала, лгала, плела интриги, подставляла лучших друзей, лечилась от нервных срывов, даже в семейном кругу говорила только по-английски, якшалась с любыми политическими проходимцами, ненавидела и презирала всех, кроме себя, и наконец достигла того, чего желала, – взошла на Олимп власти Соединенных Штатов Америки в ранге Государственного Секретаря.

Издерганная, обозленная на весь свет, неизлечимо больная женщина, внешне больше похожая на помесь пупырчатой жабы с ведьмой, еще раз нежно провела подагрическим пальцем по глянцевой странице журнала.

– Значит, война, – тихо и печально проговорил Влад.

Они с Ибрагимом сидели поодаль от остальных беженцев, сгрудившихся вокруг своих повозок.

Темнело.

– Что собираешься делать? – спросил убелённый сединами албанец. Он понимал, что не может пригласить русского с собой – тот был вооружен и с оружием расставаться не собирался. А присутствие такого “беженца” автоматически ставило под угрозу жизнь всех пятидесяти двух женщин, стариков и детей. Мужчин молодого и среднего возраста среди них не было.

Вопрос был задан искренне, и Рокотов это понял.

– Не знаю... Буду пробираться к своим, – он поднял голову и посмотрел на первые звезды. На его лицо набежала тень, рот жестко сжался в ниточку, брови сдвинулись к переносице. – Но сначала у меня есть еще одно дело...

Ибрагим оглянулся на своих. Женщины укладывали спать детей, с тревогой поглядывая на ночное небо. Надеялись, что сегодня, как и в предыдущие дни, смерть из бомбовых отсеков западных штурмовиков обойдет их стороной. Среди них был и Хашим, по-взрослому покрикивавший на малышей.

– Аллах воздаст тебе за все, что ты сделал для мальчика. Я расскажу муфтию про твои поступки, – серьезно сказал Ибрагим. – Наши дома будут всегда для тебя открыты.

– Я желаю вам сначала обрести дом. А обо мне не беспокойтесь. – Владислав ждал, пока Хашим ляжет спать, чтобы уйти. – Передайте ему, что я буду скучать.

Ибрагим грустно посмотрел на русского.

– Ночь определений – лучше тысячи месяцев. Во время нее ангелы и духи, по изволению Господа их, нисходят со всеми повелениями его <Коран, глава (97-я) “Определения”>.

– Вы мне дадите с собой немного лепешек? – после недолгой паузы спросил Рокотов.

– Конечно.

– Я хотел бы взять еще солярки.