Образ Афифе наполнил меня до краев, и в какое-то мгновение я даже почувствовал, что смог добиться чуда, невозможного, и на моей щеке появилась ямочка, а у меня самого нос, губы и голос стали как у нее.

С наибольшим удовольствием я передразнивал те отличительные черты Афифе, которые больше всего и сводили меня с ума. С чувством мстителя, а может быть, просто не желая выдавать свою тайну, я безжалостно издевался над ними.

Когда мужчина видит женщину в мельчайших подробностях и так убедительно рисует ее образ, это что-то да значит. Но Афифе ничего не заметила. Наблюдая за мной, она только удивлялась, смеялась и даже сердилась.

Когда я закончил, она сказала:

— Вы на самом деле дурной ребенок. Разве я так ужасно говорю по-турецки?

Изображая ее, я не забыл о легком акценте критянки и особой мелодичности речи, которая просочилась в ее турецкий. Из-за этого Афифе обиделась. Знала бы она, что я под любым предлогом останавливал на улицах ребятишек с Крита и долго беседовал с ними, только чтобы послушать такой выговор.

Казалось, Афифе осталась не очень довольна результатом, но через пару месяцев она вдруг снова потребовала от меня этого. Хотя я старался изо всех сил, у меня ничего не вышло. Стало быть, вдохновение мимолетно, словно вспышка света или отблеск пламени.

XXI

Телеграмма от губернатора заставила каймакама на несколько дней отправиться в Измир, а по возвращении он заявил:

— У меня есть для тебя хорошая новость. А ну-ка, что ты дашь мне за нее?

Я рассмеялся:

— Что прикажете, господин.

— Порядок такой: за хорошие новости я беру предоплату... Скажи тетушке Варваре, пусть сегодня вечером приготовит что-нибудь... Поужинаем с тобой вдвоем в саду и все тщательно обсудим. За благую весть, вроде этой, нельзя отблагодарить одним лишь ужином, ну да Аллах с ней...

— Мы еще побеседуем в саду, но сейчас, господин, вы должны хотя бы намекнуть мне.

— Нет, нет, — возразил каймакам, — говорить такое посреди улицы — никакого удовольствия... Всему свое время...

Ох уж это любопытство молодых... Я вцепился в каймакама, пытаясь выжать из него хоть слово.

Но он отверг все мои предположения:

— Не печалься понапрасну, все неверно... Такая прекрасная штука тебе и в голову не придет...

— Может быть, есть новости о независимости, конституции?

Мы с каймакамом уже давно открыто говорили об этом. Тем не менее он по привычке огляделся по сторонам и произнес, покашливая, как будто боялся, что разговор подслушивают:

— Нет-нет. Это тут ни при чем. Добрые вести касаются только тебя... Но помни, как бы ты ни изворачивался, я не скажу ни слова, пока не придет время.

В тот вечер каймакам, сидя во главе стола, накрытого тетушкой Варварой, пожурил меня немного и начал рассказывать:

— Я говорил о тебе с губернатором. Описал тебя как школьника, у которого еще молоко на губах не обсохло, заверил, что в делах государственных ты решительно ничего не смыслишь и пять раз в день во время намаза молишься о здоровье падишаха.

— Я не совершаю намаз, господин.

— Известное дело... Я тоже, да простит меня Аллах... Само собой, слова молитвы за падишаха облагораживают наши уста только в дни праздников и торжеств. Да и то если другие смотрят... Но чтобы губернатор обратил на тебя внимание, следует говорить именно так.

— Спасибо, господин.

— Сынок, это мой долг... Теперь перехожу к сути дела... Я рассказал, как тебя гложет тоска по родине, как ты таешь прямо на глазах... У него тоже есть сын, поэтому он сжалился над тобой. Он возьмет тебя под опеку, ты получишь должность в Измирской строительной компании. Заработок в три раза выше, чем здесь... Ну как, стоит такая новость фаршированной курицы тетушки Варвары?..

— Я что, скоро уеду отсюда? — пробормотал я в крайнем удивлении.