Чанг смотрел на меня так, будто он меня не узнал или не желал узнавать.

— Извините, но мы с вами не знакомы.

— Еще как знакомы. Меня зовут Сидни Орр. Мы провели вместе полдня позавчера, вспомнили?

— Сидни Орр мне не друг. Я думал, он хороший человек, но теперь я думаю, что он нехороший человек.

— А что, собственно, случилось?

— Вы меня подвели, мистер Сид. Поставили в неловкое положение. Я не хочу с вами знать. Дружба конец.

— Ничего не понимаю. Что я такого сделал?

— Вы бросили меня одного, а сами ушли. Даже не попрощались. Разве это друг?

— Я вас искал. Обошел весь бар, но не нашел. Я подумал, что вы закрылись в кабинке и не желаете, чтобы вас беспокоили. Тогда я ушел. Было уже поздно, и мне пора было возвращаться домой.

— К вашей любимой жене. После минета Африканской Принцессы. А вы, мистер Сид, большой шутник. Если Мартин сейчас войдет, вы на нее опять наброситесь и будете трахаться, как весенние кошки. Разве не так?

— В тот вечер я был пьян. Увидел красивую женщину — и потерял контроль над собой. Но это еще не значит, что я бы повторил ту же глупость.

— Вы не пьяный. Вы сексуально озабоченный и думаете только о себе.

— Сами сказали, что ни один мужчина не устоит перед ней, и оказались правы. Вы видели меня насквозь, Чанг. Есть чем гордиться.

— Я видел ваши нехорошие мысли. Я знал, что вы думаете.

— Вот как? И что же я тогда думал?

— Что Чанг — это грязный бизнес. Проституция. Что его интересуют только деньги.

— Это неправда.

— Правда, мистер Сид. Очень правда. Мы больше не говорить. Вы поранили мою душу. Если хотите, можете здесь осмотреть как покупатель. Но вы не друг. Дружбу похоронили. Ничего не осталось.

Кажется, такого в свой адрес я еще никогда не слышал. Я невольно причинил Чангу страдания, задев его честь и чувство собственного достоинства, и вот теперь он бил меня наотмашь своими короткими, рублеными фразами, видимо считая в душе, что за такие преступления меня и четвертовать не грех. Увы, обвинения были заслуженными, и от этого мне было вдвойне не по себе. Я ушел из подпольного заведения, не попрощавшись. Я очертя голову бросился в объятия Африканской Принцессы. Я попенял ему за вложение средств в ночной клуб, тем самым поставив под сомнение его моральные устои. В сущности, мне было нечем крыть, и отрицать что-либо не имело смысла, пусть даже мои прегрешения не казались мне такими уж серьезными. Впрочем, приключение за ширмой с чернокожей Мартин осталось на моей совести, и у меня не было никакого желания лишний раз к нему возвращаться. Мне следовало распрощаться с Чангом и уйти, но я этого не сделал. Португальские тетради стали моей idee fixe, и прежде я должен был проверить, есть ли они еще у него в запасе. Я отдавал себе отчет в том, что, навязывая ему свое присутствие, поступаю неблагоразумно, но ничего не мог с собой поделать. Я должен был выяснить то, что хотел.

В конце прохода, на нижней полке, среди тетрадей из Германии и Канады я обнаружил последний экземпляр из той самой португальской стопки, которую впервые увидел в Бруклине в прошлую субботу, — красные корочки, все те же пять долларов. Снова подойдя к конторке, я протянул тетрадь Чангу с извинениями за невольно причиненные ему огорчения. Я сказал, что он может рассчитывать на меня как на своего друга и что я остаюсь его покупателем, хотя Манхэттен для меня не ближний свет. Чанг молча выслушал мою покаянную речь и, погладив красную обложку, отрицательно покачал головой:

— Извините, но она не продается.

— То есть как? Все, что выставлено в магазине, продается. — Я положил на конторку десятидолларовую бумажку и расправил ее ладонью. — Вот.