На следующее утро, в понедельник, я открыл синюю тетрадь в последний раз. Хотя из девяноста шести страниц я успел исписать меньше половины, с романом было покончено. Я отказался от попыток спасти своего героя, а значит, Боуэн навсегда останется запертым в ловушке. Из субботнего инцидента в «Бумажном дворце» я вынес для себя один урок: португальская тетрадь не принесет мне ничего, кроме неприятностей; любой замысел кончится провалом, любая история останется незавершенной. Но я был слишком зол на Чанга и не мог допустить, чтобы последнее слово осталось за ним. Пришла пора распрощаться с моей синей подругой, но слова прощания должны были принадлежать мне, иначе ощущение морального краха еще долго преследовало бы меня. Я хотел доказать хотя бы самому себе, что не спасовал, не уклонился от борьбы.

Я осторожно выводил какие-то слова, движимый не столько творческим импульсом, сколько чувством протеста. Довольно скоро, однако, мои мысли переключились на Грейс, и, оставив тетрадь раскрытой, я пошел в гостиную и выудил из нижнего ящика комода фотоальбом, который нам подарила на свадьбу моя свояченица Фло. К счастью, залезший в нашу квартиру вор до него не добрался.

Сотня с лишним фотографий, летопись всей жизни Грейс до замужества. Давненько я не открывал этот альбом, и сейчас, листая его, я вспомнил рассказ Траузе о шурине и его стереоскопе. Эти снимки втягивали меня в прошлое, как в воронку.

Вот новорожденная Грейс лежит в колыбели. Вот она, двухлетняя, стоит голенькая в высокой траве, задрав ручки к небу и заливаясь смехом. Вот она в четыре года, в шесть, в девять — рисует домик, беззубо скалится, глядя в объектив фотоаппарата, скачет на каурой лошадке в сельской местности в Виргинии. Грейс в двенадцать лет — с «конским хвостом», нескладная, смешная, не знающая, что ей делать со своим телом. А вот Грейс в пятнадцать — уже оформившаяся красотка, прообраз будущей женщины. Там были и групповые фото: семейные портреты; Грейс в окружении школьных, а потом университетских друзей; она же, четырехлетняя, на коленях у Траузе, с родителями по бокам; она же, десятилетняя, подставляющая ему щечку на дне рождения; Грейс и Грег Фицджеральд, корчащие рожицы на издательской вечеринке по случаю Рождества.

Школьница Грейс в семнадцать, на выпускном балу. Студентка Грейс в двадцать, с длинными волосами, в черной водолазке, на открытой террасе парижского кафе, с дымящейся сигаретой. Грейс в двадцать четыре, рядом с Траузе в его португальском доме, коротко остриженная, повзрослевшая, излучающая олимпийское спокойствие, знающая себе цену, — Грейс в своем стиле.

Прошел, наверно, час, прежде чем я закрыл альбом и взялся за перо. Сумбур последних дней должен был иметь какое-то объяснение, а так как фактами я не располагал, мне оставалось руководствоваться только собственным инстинктом и смутными подозрениями. Слезы Грейс и эти обескураживающие перепады настроений, ее загадочные полуфразы и таинственное отсутствие в ночь на среду, ее мучительная нерешительность, оставлять или не оставлять ребенка, — за всем этим явно скрывалась какая-то история, и когда я ее записал, получилось, что она сводится к Джону Траузе. Разумеется, я мог ошибаться, но теперь, когда кризис миновал, я чувствовал себя достаточно окрепшим, чтобы заглянуть в самые темные и неприглядные углы. А что если? — сказал я себе. Раз возникла гипотеза, ее следует рассмотреть.

В гости к Траузе приезжает из Парижа очаровательное юное создание. В свои пятьдесят он крепкий моложавый мужчина. Многие годы он принимал деятельное участие в воспитании девушки — посылал ей умные книжки, учил ее разбираться в живописи, даже помог ей приобрести литографию, которая станет для нее самой большой ценностью.