К первым двум категориям Гонсало себя самым решительным образом не относил. Что касается последней, то подозрения в своей принадлежности к ней все более овладевали им, по мере того как он углублялся в приветливо уплотняющуюся с каждой минутой белесую, сыроватую мглу.

    Во мгле этой с адвокатом, правда, ничего ужасного не приключилось – разве что промочил ноги, форсируя ручеек, в который летняя жара обратила Зимнюю. Да померещилось еще всякое – в тумане... Должно быть со Ржавой Поймы пахнуло тамошней чертовщиной. Да заплутав в зыбком мраке, выбрался он не по центру Птичьих Пустошей, как собирался, а в самом их начале.

    Что его, пожалуй, и спасло.

    В слабо подсвеченном сумраке унылые, приземистые сооружения, понастроенные бестолковыми отцами-основателями по бывшим пустырям, образовывали лабиринт, в котором просто обязаны были водиться черти и домовые. Поэтому появившийся впереди поганого вида пес с рваным ухом, трусивший во мраке вслед за коренастой, нетвердой в ногах фигурой, вызвал у не чуждого знакомству с классикой Гонсало ассоциации с той тварью, что встретилась как-то на прогулке герру Фаусту. Из книжки Г те...

    Неприятно было то, что за этой странной парой ему пришлось следовать почти не отрываясь – и человек и пес словно подрядились вертеться у него под ногами.

    Раздражение, которым от этого их занятия постепенно переполнялся Гонсало, даже помешало ему понять сразу, что это не за кем-нибудь, а вслед за Счастливчиком – Тони Пайпером – ведет его чертова псина. Осознание этого факта его добило. И – наредкость не вовремя – лишило способности критически воспринимать все другие факты. А они – эти факты – заслуживали того, чтобы к ним присмотреться.

    * * *

    Заслуживал того, чтобы присмотреться к нему, фургон, припаркованный немного впереди, на косом перекрестке – таком, с которого просматривались навылет пять с половиной улиц, расползающихся подобно ракам, выпущеным из рачевни по всем просторам Птичьих. Фургон был сер, затемнен и явно покинут – то ли навечно, то ли – только на эту ночь, большую или малую...

    Правда внутри кузова неказистой на вид машины кипела никому не слышная жизнь: четверо оперативников, не отрываясь, следили за передвижением объекта, двое – старших по чину – обговаривали последние детали предстоящей операции.

    – Он где-то здесь... – задумчиво говорил Йозеф. – Точнее – вот он: топает прямо на нас... Пропускаем мимо себя – он нас приведет на место – прямым ходом. Подтягиваемся следом – без лишнего шума, ликвидируем чудаков, забираем Гостя – всех дел на штуку с лимонной корочкой...

    – Мне не нравится, что вокруг объекта болтаются еще двое,

    – Алекс постучал пальцем по дисплею. – Один побольше, а другой...

    – А другой – по всему судя, его пес, – оборвал его Йозеф. – Похоже, что придется... А это еще что?!

    * * *

    Покровский потер лоб.

    – И все-таки... И все-таки, все воюющие стороны – или, по крайней мере, некоторые из них – готовясь ко всеобщей гибели и уже погибая, позаботились о том, чтобы забросить туда – за грань небытия – свое наследие, сделать свою последнюю ставку.