Харр сначала даже не понял, в чем было дело, но быстро сориентировался: пес был неумело перекрашен и чьей-то злой волей обречен был теперь слоняться по белому свету в чужом окрасе! Такое изощренное издевательство над живым существом Харр видел впервые. К тому же для чужака пребывание в одиночестве – без хозяина – на темных городских улицах было делом непривычным и страшным. Компания Рваного Уха только усугубляла его душевный дискомфорт.

    Чужак отчаянно пытался донести что-то важное до сознания Харра. Но и у Рваного Уха было нечто такое, что, по его разумению, Харру следовало бы немедленно знать.

    Все их усилия – вместе взятые – почти полностью блокировали друг друга.

    Пришлось потратить порядком времени на то, чтобы понять, кого из этих обормотов надо выслушать первым, и что же все-таки означает этот их поток эмоций, немногим более членораздельный, чем мычание коровы. Решающим оказалось все-таки то, что Подопечный сумел-таки втолковать сообразительному и послушному, но столь же полоумному, как и все здешние звери и люди, Крашеному. Харр понял, что действовать надо молниеносно.

    * * *

    Ни одна из хитроумных игрушек, которыми Агент на Контракте снабдил расконвоированного заключенного П-1414 не зарегестрировала ни малейшего признака существования системы охраны этого странного места. Старый дом был пуст и мертв. И все-таки Пер не стал даже пробовать входить в него через тяжелую дверь, некогда выходившую на массивное каменное крыльцо, от которого мало что осталось теперь. Он влез на прикрытый кустами подоконник и поколдовав немного с заржавленными запорами ставен и оконной рамы, бесшумно спрыгнул в сырую тьму покинутых комнат.

    Нет, дом не был разорен. Он был именно покинут. И вещи, оставленнные в нем неведомыми хозяевами медленно доживали свой век, лишенные заботливых прикосновений человеческих рук. Луч фонарика вырывал из мрака то диван с начавшей облезать обивкой, то тронутые плесень, обои, то картины в тяжелых рамах с облупившейся позолотой...

    Пер осторожно толкнул дверь. Когда-то – белую, тоже с позолотой. С чудовищным скрипом открылся проход в холодный мрак коридора. Скудный луч фонарика метнулся туда-сюда...

    Расползающийся, отсыревший ковер под ногами, двери направо, двери налево... Лестница в конце. Пойдем дальше...

    А зачем, собственно, идти? Что там может быть – в этой скучной темноте?... Пер провел рукой по глазам и ему показалось, что невидимая, едва ощутимая паутина мешает ему видеть и сожранять напряженное внимание к тому странному, что наполняло темноту вокруг. Прижимаясь к стене, подсвечивая свой путь еле заметным лучиком, он стал подниматься вверх, туда, где – это подсказывало ему шестое чувство его ждала странная, темная душа этого покинутого людьми дома...

    А темнота не просто норовила сомкнуться вокруг – она вела себя – словно перетекала из угла в угол, пыталась сгуститиься где-то позади, за спиной, словно готовилась напасть на него. Шорох, движение почудились ему выше – на ступеньках второго марша скрипучей лестницы. Тяжеловатый револьвер словно сам прыгнул ему в ладонь. Собачка предохранителя легко, с характерным металлическим шелестом, поддалась под пальцами. Пер поморщился – он, вообще – еще в той, свободной жизни – не любил чужого оружия, а когда оружие это оказалось слишком послушным, он испытал что-то вроде подозрения к такой сговорчивости чертовой железяки.

    Еще пара шагов вверх по шершавым ступеням... И тут темнота метнулась от него. Нет – не в темноте метнулось что-то, а именно сама темнота метнулась, сжавшись на мгновение в нечто почти осязаемое, реальное и суетное.