– Таков обычай. Он одинаков во всех тропических странах.

Рубен кивнул:

– Есть еще кое-что.

– Да?

– Результаты лабораторных исследований. Очевидно, там у них произошла какая-то путаница, и они все-таки подготовили анализы взятой у него крови. Занятная выходит картина с этими анализами. Что-то совершенно необычное. – Он замолчал. Анжелина пристально смотрела на него, словно догадываясь о том, что он собирался сказать. – Паталогоанатом только что разговаривал с прокурором штата по поводу официального запроса на проведение эксгумации.

7

Наступило утро среды, бледной и никчемной, – кичливый день, отполированный вчерашним дождем до блеска, свет тусклый и какой-то белесый, вся энергия вытекла из него. Что до нее самой, Анжелина не помнила ни одного дня, который начался бы так уныло и бестолково. Она в буквальном смысле не знала, что ей с собой делать. Рубен ушел рано: он хотел взглянуть на этот странный отчет из лаборатории и помочь побыстрее получить ордер на вскрытие могилы.

Верно, ей нужно было бы заняться похоронами Рика, но при одной мысли об этом ей делалось дурно. По совету Рубена она оставила эти заботы секретарше Рика в университете Лонг-Айленда. Мэри-Джо взяла на себя всю работу: звонила по телефону, давала извещения в газеты, договаривалась с похоронным бюро. Анжелина еще не говорила с родителями Рика, да и не хотела говорить. Секретарша может позаботиться и об этом тоже.

С трудом ворочая руками и ногами, она выбралась из кровати в десять часов. Ее одежда была еще немного влажной, но все же это было лучше, чем те вещи, которые одолжила ей сестра Рубена, – все не того размера и чудовищно непривлекательные. В голове у нее сложился отталкивающий образ этой сестры: громкоголосая, пышнотелая – круглолицая еврейская матрона с тяжелыми грудями и десятком детишек, которая пользовалась дешевой косметикой фирмы и раз в месяц делала покупки в «Мэйсиз».

Квартира Рубена была заполнена фотографиями: его дедушка и бабушка в хассидских одеждах, его родители, братья, сестра в день своей свадьбы, дяди, тети, кузены и кузины, племянники, племянницы – живые и умершие. Он рассказывал ей о них накануне вечером:

– Вот мои дедушка и бабушка. Я их не знал, они умерли в Аушвице. А вот это дядя Аврам, он умер здесь, в Бруклине. Вот эта смешная женщина – тетя Ривке. А вот это ее сын Ирвинг, мой двоюродный брат, он сейчас в университете Йешива.

Литания имен, лиц, воспоминаний. Он ни на секунду не уставал перечислять их: они были самым важным в его жизни. Они были его прошлым. Без них он был ничто, пустое место. Они и были той причиной, по которой ему было так мучительно видеть ее одиночество.

На столике у стены, немного в стороне от остальных, стояли несколько цветных фотографий его детей. Анжелина взяла одну в руки.

– Кто это? – спросила она.

Рубен запнулся, прежде чем ответить.

– Все это фотографии моей дочери Давиты, – сказал он. – Ей десять лет. Вот это самый последний снимок, тот, где она с лошадью; он был сделан месяц назад.

С фотографии смотрела худенькая темноволосая девочка с большими глазами. В одной руке она держала уздечку, накинутую на маленькую пегую пони, улыбаясь на фоне косого столба солнечного света.

– Я не знала, что у вас есть дети.

– Только один ребенок, только Давита.

– Вы женаты?

Его голос прозвучал словно издалека.

– Один раз, – ответил он. – Я был женат один раз. Фотографий нет. Извините... – Он поднялся и вышел на кухню, чтобы сварить еще кофе.