— А что такого особенного в этом балансе? — Фейринг попытался вернуть свой авторитет, бравируя своей неосведомленностью, как будто специальные познания Валманна в этом вопросе были чем-то необычным, даже подозрительным.

— Послушай-ка… — Валманн схватил камертон и зажал его между большим и указательным пальцами, приложил его к краю письменного стола и слегка прижал шарик к столу. Высокий ровный звук пронзил комнату. — Это чистая нота ля. Третья нота нотной шкалы. Она является эталонной для настройки музыкальных инструментов во всем мире.

Звук замер только через несколько секунд. И даже Фейринг не посмел нарушить его звучание.

— И как это получилось, что ты оказался экспертом по камертонам? — спросил он, в то время как Валманн положил камертон обратно на стол.

— Дело в том, что я когда-то был знаком с одним человеком, у которого был такой инструмент, — ответил он. — Именно он мне и рассказал об этом.

Фейринг стоял и пристально смотрел на изящный металлический инструмент с нескрываемым подозрением. И больше уже ничего не спрашивал.

31

Теперь предстояло любой ценой выудить информацию у супругов Бауге, и пускай не отговариваются, что у них весенняя страда.

Валманн выехал на Стангевеген и проехал через поселок Беккелаге, прилагая немалые усилия, чтобы соблюдать ограничение скорости до пятидесяти километров. У него возникло ощущение, словно он летит над плоской равниной, простиравшейся по обе стороны шоссе номер 50. Местность казалась ему гораздо привлекательнее и живописнее, чем вокруг новой, более широкой автомагистрали Е6 в Окерсвике.

Во дворе усадьбы Брагенес царила тишина, но у одного из подсобных помещений был припаркован трактор, значит, по крайней мере один из ее обитателей дома.

Валманн постучал несколько раз в дверь, но никто не ответил. Он осторожно нажал на ручку, и дверь открылась, как бы приглашая войти. Он громко крикнул «Алло!» и вошел в коридор. Дверь в кухню была открыта. Здесь царили чистота и порядок, но никого не было. Валманн прошел по коридору и открыл дверь, которая, как оказалось, вела в гостиную. И что довольно типично для парадных гостиных в сельской местности, она выглядела как необжитое помещение. Красивая блестящая мебель слегка отдавала стариной, и качалось, что находишься на выставке или в музее: «Гостиная в доме управляющего большой усадьбой, Станге, Хедмарк, конец девятнадцатого — начало двадцатого века…» И только несколько новомодных украшений, а также цветные семейные фотографии в рамках говорили о том, что это уже совсем другой век.

Вернувшись на крыльцо, Валманн остановился в нерешительности. Вдруг он услышал звуки игры на фортепьяно, и от этого его замешательство не уменьшилось. Музыка доносилась из главного здания усадьбы, и он только сейчас заметил, что несколько окон там открыты. Легкий ветерок подхватил гардину, и она вылетела из окна на улицу. Весна уже чувствовалась во всем, она как бы витала в воздухе, и Валманн ощутил прилив сил. Музыка звучала как-то осторожно и неуверенно, как будто играет ребенок, которому задали урок по музыке. Валманн прошел к дому по почти заросшей дорожке, выложенной каменными плитами, поднялся по широкой лестнице и обнаружил, что парадная дверь закрыта. Обойдя дом, он увидел, что дверь в кухню не заперта, и вошел. Первоначальный сохранившийся здесь интерьер придавал помещению слегка старомодный вид, несмотря на микроволновую печь, посудомоечную машину, плиту с керамической поверхностью и холодильник вместе с морозильником из блестящей стали. Все это новое оборудование казалось нетронутым. В длинном коридоре на полу лежала истоптанная дорожка с восточным орнаментом и следами былой красоты. Подоконник был из благородной породы дерева темного цвета.