— Цветок!.. Ты совсем?..

Валманн перебил его:

— Если это именно тот цветок, про который я думаю, то мы довольно точно можем проследить, куда ходил обладатель этих кроссовок.

— Какого черта?.. — Трульсен попытался возразить. Но Валманн продолжал:

— Между прочим, когда криминалисты фотографировали эти следы, цветок был еще довольно свежим, и кое-кому следовало бы это заметить. К тому моменту Хаммерсенги были уже пару недель, как мертвы. Разве это не выпадает из установленной следствием хронологии?

Быстро наклонившись вперед, Трульсен принялся изучать фотографии с таким видом, будто видел их впервые. Когда он вновь выпрямился, то постарался спрятать глаза от вопросительного взгляда Валманна.

— Вроде как Хеннингсен неплохо разбирается в ботанике, — пробормотал он, — сажает деревья в лесу и все в таком роде. Я ему позвоню.

— Позвони, — сказал Валманн.

Трульсен еще немного постоял на месте, словно надеясь, что его коллега встанет и уберется отсюда, но Валманн дождался, пока Трульсен сам уйдет. Прислушиваясь к глухим ударам сердца, он попытался упорядочить мысли. Теперь он был почти уверен, что обнаружил возможное — и совершенно реальное — связующее звено между найденным в лесу трупом и трагедией, произошедшей с супругами Хаммерсенг.

30

— …Anemone ranunculoides, ну конечно же! — бодро отчеканил Фруде Хеннингсен. — А по-нашему говоря, ветреница лютиковая.

Фруде был статный парень лет сорока, почти совсем лысый, с большими голубыми глазами и круглым красным лицом, как будто всегда жил на природе. Форменная рубашка еле-еле сходилась на его широкой груди, а руки были как у тяжелоатлета.

— Довольно редкий цветок в наших краях, — добавил он.

— Зато часто встречается в лесах около Тангена. — У Валманна не хватало терпения ждать, пока этот крепыш с его манерой говорить медленно, словно взвешивая каждое слово, найдет подходящую формулировку для того, чтобы сказать то, что Валманн знал уже давно, а именно что лесные склоны Мьёсы в районе Тангена отличаются богатой и разнообразной растительностью, которой нет во внутренней части Эстланна.

— Ротлиа, — кивнул Хеннингсен, — там ее полно, этой ветреницы.

— Вот-вот.

Валманн вспомнил школьные экскурсии к Ротлиа, куда они всем классом ездили на велосипедах по старому шоссе номер 50. Он хорошо помнил, что каждому разрешалось сорвать только два-три цветка этой ветреницы в учебных целях. Слишком рьяные любители цветов поставили этот вид под угрозу уничтожения. Самым приятным во время этих велосипедных походов был привал на обед, когда все садились или ложились на взятые из дому одеяла и принимались за еду. Девчонки задирали повыше юбчонки и расстегивали пуговицы на блузках, греясь на весеннем солнце, а самые отчаянные парни скидывали брюки и рубашки и в одних трусах прыгали в ледяную воду.

Ротлиа находилась в какой-то сотне метров от лесной избушки и осыпи, где был найден труп мужчины.

— Спасибо, — кивнул он своему коллеге, весь вид которого говорил о том, что он рвется на воздух из этого душного помещения. — Забавно, когда вдруг вспоминаешь то, что учил в школе.

— Да не за что.

— А ты не мог бы черкнуть пару строк на бумаге, чтобы Трульсен получил необходимое подтверждение? Он что-то не горит желанием углубляться в ботанические дебри.

— Будет сделано, — ответил Хеннингсен, и на лице у него заиграла широкая улыбка. Он, видимо, не испытывал особых чувств к людям, не отличавшим лютик от мать-и-мачехи.