|
Был уже вечер, но тишина пока еще не наступила. Громко переговариваясь, появились снова мальчишки на велосипедах. Как это обычно бывает с подростками, они дурачились и обгоняли друг друга. В удивительном, словно осязаемом свете майского вечера садовый пейзаж поражал почти что неестественным богатством деталей. За живой изгородью виднелась белая полоса дороги. Велосипедисты проехали, но их голоса еще доносились издалека. И в этот момент Валманн совершенно ясно, яснее, чем желал бы, вспомнил себя в этом возрасте, мальчишкой, которому тоже хотелось перекричать остальных. Он стоял за подстриженной живой изгородью и вспоминал, как сильно ему хотелось задавать тон, предводительствовать, хотя бы на момент привлечь всеобщее внимание и получить всеобщее признание. Он вспомнил тот вечер на Троицу, когда он разыграл свою козырную карту. Все ребята собрались на даче у Франка Свеннинга, где даже кухня была более современной, чем городская квартира Юнфинна. Как обычно, им были созданы все условия: напитки, баня, а после бани купанье в сугробе, который еще оставался на северном склоне. Потом все сидели в доме у камина, слегка расталкивая друг друга, чтобы оказаться поближе к теплу. В тот момент, когда Клаус Хаммерсенг, известный растяпа, потерял равновесие и, выскользнув из шерстяного одеяла, которым обернулся после бани, полуголый упал на колени двум мальчишкам, Валманн произнес свою фатальную реплику: «Осторожнее с Хаммерсенгом, ребята, он гомик!»
И, не довольствуясь вознаграждением в форме всеобщего крика и ликования, да еще и красной от смущения физиономией Клауса, он продолжал: «Вы что, мне не верите? Он приставал ко мне сегодня, пытался поцеловать меня в щеку!» И, отвернувшись от искаженного лица Клауса, он еще громче расхохотался, чтобы вновь услышать, как нарастает вокруг громкий смех остальных, как бы поощряя его остроумие и делая его центром внимания. Он продолжал смеяться, пока не обнаружил, что смеется только он один. Он почувствовал, как что-то чужеродное и зловещее проникло в веселую атмосферу дачного домика, что-то такое, в чем никто не хотел дать себе отчет, они продолжала смешивать новые напитки, хотя их руки дрожали, причем дрожали не от холода. Время близилось к полуночи, когда Франк Свеннинг, Ханс Людер и еще один здоровый парень по имени Гауте Саген подошли к его кровати и шепотом разбудили его. Они, очевидно, остались сидеть у камина, после того как остальные ушли спать, и изрядно выпили. Речь их была бессвязной, они глупо хихикали, но в то же время были агрессивно настроены и, раззадоривая друг друга, шептали, что теперь-то они доберутся до этого гомика. И Юнфинну, доносчику и зачинщику всего этого, никак нельзя было отвертеться от участия в этом. В тот вечер на Троицу в комфортабельной вилле Свеннингов произошло следующее: четверо парней подкрались к кровати, в которой спал Клаус Хаммерсенг, подняли спальник с мальчиком и перенесли его в гостиную, где жертву вытряхнули на пол, как извивающегося, строптивого угря, из мешка. «Смотри, ребята, он голый спит!» «У него стоит, черт возьми!» Проснувшись, к ним присоединились все остальные. И вот они уже навалились на него. Нет, они не били его и не шпыняли. Наоборот, они начали ласкать его с той оскорбительной грубой изобретательностью, которую порождают мальчишеская тоска и извращенные представления о нежной чувственности, интимности в самом ее бесчувственном и унизительном проявлении: они мастурбировали его, доведя дело до самого конца и оставив жертву всхлипывать. Изможденный, он лежал, распластавшись, по его телу струилась сперма, а его мучители стояли вокруг. Лица их потухли, они тоже чувствовали себя снедаемыми жаром и невозможностью противиться манящей запретности того греха, который только что совершили. Нерешительно пытаясь избавиться от возбуждения, завладевшего ими, они пытались выдавить из себя смущенные шутки: «Ой-ой-ой, надо же!» «Ты видел, как он кончил?» «Ага, как из пушки выстрелил! Мне чуть глаз не вышиб!» «Гомосексуальное изнасилование». |
