— Понятно, — кивал Барсуков, над челом которого уже ходили тучи. — А хочешь, гражданин Косолапов, я тебя на триста шестьдесят часов посажу? По совокупности — и за унитаз, и за избиение гражданина Еремеева. Ты думаешь, что тебе все с рук сойдет, потому что ты единственный сантехник в районе? Так я уже договорился с твоим начальством, что они двух новых сантехников на работу возьмут. Вместо тебя. А тебя уволят за несоответствие. И покатишься ты на все четыре стороны. И учти — я тебе не участковый. Я полковник УВД! Слово свое держу!

Тут с Косолаповым произошла некоторая метаморфоза. Сначала он застыл в той позе, в которой находился, когда полковник произносил свой грозный монолог. Даже глаза его застекленели как у «коня статуированного». Барсуков всерьез испугался, не случился ли со слесарем-сантехником какой-нибудь горячечный припадок. Через некоторое время Косолапов ожил, и взгляд его приобрел вполне осмысленное выражение. Трезвое выражение, прямо скажем.

— Товарищ полковник! — воскликнул он, вполне отчетливо выговаривая слова. — Я ведь давно вину свою осознал. За что же меня на триста шестьдесят часов?

— Осознал? — угрожающе произнес Барсуков. — Тогда напряги свою память и вспомни, кто из твоих знакомых спортсменов-снайперов точит на тебя зуб. Сегодня они в тебя из игрушечного ружья выстрелили, завтра, возможно, из настоящего…

— За что? — закричал Косолапов. — За унитаз?

— Этого я не знаю, — строго заметил полковник. — Сам думай — за что. И главное — кто.

Косолапов задумался надолго. Николаю Трофимовичу показалось, что тот опять впал в ступор. Но торопить сантехника не собирался. Наконец, «Толяныч» пришел в себя.

— Нет у меня знакомых снайперов, — проговорил он трезвым голосом. — Все, конечно, в армии служили, но откуда мне знать, стреляют они сейчас или нет. Тем более из игрушечных пугачей. Серьезные люди из пугачей не стреляют.

— Ты не об этом думай, — сказал полковник. — Думай, кого обидел в последнее время серьезно.

— Покаяться, значит… — хмыкнул Косолапов.

— Я тебе не священник, — проворчал Барсуков. — Покаяние мне твое не требуется. Мне преступника отыскать надо.

— Преступника? — оживился Косолапов. — Ну вот, например, Бараевы на меня сердиты очень. С Восьмой Советской. Глава семейства тут дня три назад меня за грудки хватал и глазами своими черными ел. Лопотал еще по-своему, наверное, матерился. Этот точно стрелять умеет. Они все там умеют.

— Кто — они, и где — там? — разозлился полковник.

— Ну, эти, с Кавказа… Понаехали, сами крана починить не могут. А Косолапов виноват. Я и попросил-то у них всего тридцатник.

— Ясно, — перебил его Барсуков. — Дальше.

— Колька Клеточкин убить грозился, — нехотя произнес слесарь. — До аванса подождать не может, гад. Он из армии недавно вернулся, стрелковые навыки не утратил. Еще… это… Нюся на меня в последнее время… сердится. У ее сына игрушек этих, стрелялок — куча.

— Сколько лет ее сыну?

— Ну, пять. Или шесть…

Барсуков схватился за голову и мысленно застонал. От беседы с потерпевшим не было никакого толку. По сути дела, любой из жильцов участка, обслуживаемого Косолаповым, мог лелеять свою праведную месть.