Перепуганный ребёнок теперь не отходил от Лёньки и Наташи. Она даже боя-лась отпустить руку Платоновой. Катька утратила своё нахальство и приобрела совершенно несвойственное ей послушание. Обойдя за целый день все дома, трое возвращались в семёновский дом и тихо залезали на чердак, стараясь не тревожить наглых обитателей. Те распоряжались домом, как хотели.

Катька уже не стремилась играть с Пелагеей, чувствовала, что в той есть что-то ненастоящее. Маленькая Пелагея и впрямь выглядела почти прозрачной — не то, что её мать и отец, Пелагея и Пётр Васины.

Совместное существование трёх детей, одного призрака и двух заколдован-ных взрослых выглядело очень странно. Пелагея и Пётр готовили из продуктов, запасённых Зоей и Семёновым. Они садились за стол в обществе маленького при-зрака. Тогда мимо них молча проходил Лёнька, брал с кухни еду и уходил. Двое взрослых провожали его подозрительными взглядами, но ничего не говорили. Од-нажды он унёс даже крынку молока, но при ближайшем рассмотрении оказалось, что это обыкновенная вода. Дядя Саня и мать его не узнавали. Даже за калиткой. Так же тщательно они игнорировали стоящую у дома «Волгу».

* * *

На крыльце с ружьём сидел Кузьма Леший. Он смотрел перед собой дикими глазами. Заросший сивой бородищей по самые глаза, экс-лесник шевелил толсты-ми губами, отчего растительность на его подбородке тряслась, как у козы.

— … ибо Спаса родила еси душ наших. — прошептал он.

За его спиной из открытых сенок доносились звуки. Избёнка Лешего приобре-ла если не солидность, то выглядела поновее. Окна выправились, наличники все были целые. Прохудившаяся и просевшая крыша тоже подтянулась и вместо рва-ного толя украсилась дранкой. А в раскрытые створки доносился шум человечьих голосов. Там явно веселились: слышался звон стакашков, бульканье, женский смех, скрежет стульев и пение патефона.

— Папка, чего не идёшь к народу?! — вывалился наружу один из операторов. Он был в несвежей рубахе, в затрёпанных штанах и босиком.

— Спасибо, Колюня. — вежливо отозвался Леший. — Я уж посижу, подышу ма-ленько.

И потихоньку закрестился. Сынок убрался, зато вышла Любовь Захаровна Козлова.

— Чего сидишь тут с ружжом-та?! — визгливо заругалась она. — Ково стрелять собралси?!

— Кати, Татьяна, в погреб! — неожиданно разозлился Леший. — Ты меня ещё вживе достала, а уж по смерти лаять мне не смей! Чего тебе на погосте не лежит-ся?!

— Ах ты, козлина! — рассвирепела та. — Совсем ополоумел!

— А шла бы ты на съёмки! — посоветовал ей бывший муж. — А то от бригадиру словишь нагоняй. В прогульщицы запишут, пойдёшь на нары блох ловить.

Козлова ахнула, кинулась в дом, схватила сумку и побежала за калитку. За ней следом кинулся Колюня. Оба на ходу преобразились.

— Идите прочь, орясины! — прокричал им Леший. — Я в дом вас не пущу! Закрою дверь и окна все заколочу!

Те отмахнулись и заспешили. Тогда Леший поднялся и, выставив перед собой ружьё, прокрался в дом.

— А ну шагом марш отседова! — раздался вопль.

Он поорал ещё немного, в ответ слышалось только неясное бормотание.

— Дядя Леший! — осторожно позвал в сени Лёнька.

Никто не отвечал, и он прошёл в низенькую дверь. В захламлённом доме Кузьмы было почище и понаряднее, нежели обычно.