Глава 3. Синий на синем не так и заметен

– Фари сказала, ты сегодня опять в Пампербэй отправляешься, в эту «Акулу и перст», да? – пыхнув трубкой, лениво протянул Падди.

– Угум, – я кивнул в ответ, не отвлекаясь от вырезания очередного рисунка на камешке.

– Не надоело? Попадёшь ведь однажды на противника, который тебе голову проломит, – спросил мой собеседник.

Я тяжко вздохнул и, отложив в сторону исчерченный квадратами и треугольниками камень, взялся за тонкий карандаш и блокнот. Подчиняясь телекинезу, грифель аккуратно заскользил по грубой бумаге, время от времени спотыкаясь о её шероховатости и выводя корявые, но всё же вполне читаемые буквы. А что? Тоже тренировка, ничуть не хуже резьбы по камню. Посложнее даже будет. Но и эффективнее. «Я бьюсь честно. Морячки – тоже. Так что, даже если нарвусь на серьёзного рукопашника, жив останусь», – вывел я на желтоватом листе дешёвой бумаги.

– Честные моряки? – хохотнул белобрысый хафл, прочитав мои каракули. – Смешно. Плохо ты их знаешь, Грым. В матросы ведь набирают такое отребье, что даже в Норгрейт принять побрезгуют. Бродяги, висельники, скрывающиеся от правосудия преступники…

«Например, невезучие мастеровые, рекрутированные по “пьяному набору”, или проданные родными в юнги «лишние рты», – резко запрыгал по блокноту мой карандаш. Падди бросил взгляд на кривую строчку и, пожав плечами, вновь затянулся ароматным табаком.

– И они тоже, – выдохнув облачко дыма, кивнул он, неожиданно посерьёзнев лицом и сразу утратив вид насмешливого юнца. – Но неужели ты думаешь, что «проданные» или «пропитые» были рады такому повороту судьбы, и смогли не озлобиться за время службы? Она, знаешь ли, на флоте совсем не сладкая, а усмиряющие ошейники, между прочим, действуют только в отношении хозяина контракта и его имущества. Ты же к таковым не относишься.

– Так и я не леденец, и защищаться умею… – я ощерился в ответ, не поленившись прорычать эти слова вслух, вместо того, чтобы вновь марать бумагу.

Почему-то напоминание о существовании в этом мире так называемых «усмиряющих» или «контрактных», а по факту самых настоящих рабских ошейников – артефактов, созданных для контроля тех несчастных, которым не повезло получить такое «украшение» на свою шею, подняло во мне натуральную бурю негативных эмоций. Чую, что это как-то связано с моей прошлой жизнью, но как именно… эх, ладно. Хорошо ещё приступом дело не кончилось, а то мне сейчас только жестокой мигрени и не хватало!

– Тоже верно, – невозмутимо кивнул хафл, ничуть не испуганный ни моим рыком, ни оскалом, его сопровождавшим. – Но ты бы всё же поберёгся. Сестрёнка за тебя волнуется и расстраивается, когда ты заявляешься на рынок с очередным фингалом на полморды. А я не люблю, когда Фари расстраивается. И дедушка не любит. Тогда уже он волноваться за внучку начинает.

– Дедушка, это да-а… – невольно передёрнув плечами, задумчиво протянул я и, почесав пятернёй затылок, еле успел поймать соскользнувшую с моей тыковки кепку.

С «дедушкой», точнее, четырежды прадедом Фари и Падди, мне довелось познакомиться не так давно, но старый Уорри Берриоз, седой как лунь франтоватый хафлинг, произвёл на меня неизгладимое впечатление. Посмотреть на него со стороны – круглый такой, улыбчивый живчик с ухоженными усами и бородкой-клинышком, сверкающий круглыми очочками и души не чающий во внуках, любитель хорошей шутки и послеобеденной рюмки настойки. Ну, душка же, не иначе. Вот только при нашем знакомстве глянул этот «душка» из-под кустистых бровей да поверх тех самых круглых очочков, и мне на плечи словно каменную плиту положили… эдак в сотню-другую подов весом.