– Хочешь его?

– Брось, – нервно рассмеявшись, я вожу ложкой в креманке, набирая побольше мусса. – Мы хоть и близкие друзья, но я не буду отвечать на этот вопрос. Это слишком личное.

Я съедаю еще одну ложку. Сойер склоняется ближе и упирает руки в кухонную столешницу по обеим сторонам от моей талии. Его потемневший взгляд обездвиживает, и, только когда грудь начинает гореть от нехватки кислорода, я замечаю, что затаила дыхание.

– Ты в курсе, что у любой дружбы есть срок годности, Райлс?

– И на нашей с тобой стоит пометка «дружить и быть рядом до три тысячи двадцать первого года». У нас в запасе еще целая тысяча лет.

Он качает головой:

– Мы больше не можем дружить.

Внутри все падает, будто меня внезапно сбросили с крутого склона.

– Не говори глупостей.

– Потому что я хочу, чтобы ты была со мной. Не как подруга.

Вот так просто. Просто взял и сказал.

Сойер рехнулся – говорить такое без подготовки и нашатырного спирта?! Что мы будем делать, когда я упаду в обморок? Это сон? Шутка? Спор? Пранк?

– Ч-что?

– Господи, мне казалось, это очевидно. – Он закатывает глаза. – Я люблю тебя, тупица.

Креманка выскальзывает из пальцев. Будто на фоне до меня доносится приглушенный звон стекла. Мои ноги в клубничном муссе и сливках, но мне плевать. Сойеру, кажется, тоже.

Фейерверки. Вудсток. Эйфория. Ди Каприо получил «Оскар». Любимый сериал продлили еще на сезон. Коачелла. Знаменитое выступление группы «Queen» на Live Aid. Все это одновременно происходит в моей груди прямо сейчас, пока внешне я остаюсь неподвижной статуей, которая даже не моргает.

Никогда не думала, что эти прекрасные слова от Сойера станут одной из самых ужасных вещей, которые я когда-либо слышала. Почему он сказал это именно сейчас, когда ревнивый и мстительный Каллум шантажирует меня?

– Плохой знак, – говорит Сойер, разглядывая свои перепачканные муссом кроссовки.

Подняв голову, он долго всматривается в мое лицо, а затем издает смешок.

– Черт возьми, скажи уже хоть что-нибудь, Райлс. Драматичная пауза затянулась, не находишь?

И что мне сказать? Что я люблю его с тех самых пор, когда еще даже не понимала, что такое любовь? Что пью его любимую вишневую газировку даже во время диеты, потому что не могу избавиться от мысли, что после нее его губы именно такие на вкус? Что готова отменить любое свидание, если Сойер предложит провести вечер вместе, смотря сериалы? Что я грезила о нем, проиграв тысячи вариантов нашей свадьбы и совместной жизни? Сойер всегда был в моих планах на будущее. Точнее, мои планы строились вокруг него. И теперь, когда он наконец-то говорит мне то, о чем я мечтала годами, я не могу дать никакого ответа.

Нужно поговорить с Каллумом. Я буду умолять его, чтобы отстал от меня и дал гарантию, что не станет жаловаться директору и писать заявление в полицию. И в случае чего остановит своего чокнутого папашу.

Если Сойер не получит стипендию, это не только раздавит его, но и сломает будущее. Его семья ни за что не потянет оплату за учебу и общежитие даже на чертов семестр. Я не могу так рисковать.

– Вы где ходите? – слышу я голос Скарлетт. – Бог ты мой, я сейчас все уберу, стойте где стоите, чтобы не наступить на осколки.

– Не надо, мам, я сам, – отвечает Сойер, беря со стола рулон бумажных полотенец.

– Райли, милая, на тебе лица нет. Не расстраивайся так, все хорошо, это всего лишь креманка.

Сойер отрывает от рулона несколько листов и опускается на корточки, но не для того, чтобы вытереть пол, а чтобы очистить мои джинсы и обувь от мусса.

Почему-то этот жест кажется мне слишком интимным. Невыносимым. Болезненным. Безумно заботливым и нежным.