|
..“ У Субочевых еще водились такие шапки. Другая, впрочем, отличительная черта старинного быта в них также не замечалась: ни Фимушка, ни Фомушка не были слишком религиозными людьми. Фомушка так даже придерживался вольтерианских правил; а Фимушка смертельно боялась духовных лиц; у них, по ее приметам, глаз был дурной. „Поп у меня посидит говаривала она, — глядь! ин сливки—то и скислись“. В церковь они выезжали редко и постились по—католически, то есть употребляли яйца, масло и молоко. В городе это знали — и, конечно, это не поправляло их репутации. Но доброта их все побеждала; и над чудаками Субочевыми хоть и смеялись, хоть и считали их юродивыми и блаженными, а все—таки, в сущности, уважали их. Да; их уважали... но ездить к ним никто не ездил. Впрочем, они об этом также не тужили. Вместе они никогда не скучали, а потому не разлучались никогда и никакого другого общества не желали. Ни Фомушка, ни Фимушка ни разу не болели; а если с одним из них и приключалась какая легкая немощь, то они оба пили настой липового цвету, натирались теплым маслом по пояснице или капали горячим салом на подошвы — и вскорости все проходило. День они проводили всегда одинаково. Вставали поздно, кушали утром шоколад из крошечных чашек в виде ступок; „чай, — уверяли они, — уж после нас в моду-то вошел“; садились друг перед другом — и либо беседовали (и всегда находили о чем!), либо читали из „Приятного препровождения времени“, „Зеркала света“ или „Аонид“, либо просматривали старенький альбом, переплетенный в красный сафьян с золотою каемкой, принадлежавший некогда, как гласила надпись, одной M-me Barbe de Kabyline. Как и когда попал этот альбом к ним в руки — они сами не знали. В нем находилось несколько французских и много русских стихотворений и прозаических статей, вроде, например, следующего „краткого“ размышления о „Цецероне“: „В каковом расположении Цецерон вступил в чин квестора, объявляет он следующее. Засвидетельствовавши богами чистосердие своих чувственностей во всех чинах, коими дотоле почтен был, мнил себя обязанна самыми священными узами к достойному оных исполнению и в сем намерении не попускался он. Цицерон, не токмо в сладости законопреступные, но и убегал от таковых увеселений, кои кажутся быть всеконечно необходимы“. Внизу стояло: „Записано в Сибири, в гладе и хламе“. Хорошо было также стихотворение, озаглавленное „Тирсис“, где встречались такие строфы: Покой вселенной управляет, Роса с приятностью блестит. Природу нежит, прохлаждает, Ей нову жизнь собой дарит! Один Тирсис с душой унылой Страдает, мучится, грустит... Когда с ним нет Анеты милой — Его ничто не веселите!— и экспромт проезжего капитана в 1790 году, „Маия в шестый день“: Никогда я не забуду! Тебя, любезное село! И вечно помнить буду! Приятно время как текло! Которое имел я честь! У владелицы твоей! Пять лучших в жизни дней! В почтеннейшем кругу провесть! Среди множества дам и девиц! И прочих антересных лиц! На последней странице альбома стояли — вместо стихов — рецепты от желудка, спазмов и — увы! — даже от глистов. |
