Даже в тринадцать Эдит сильно в том сомневалась, но оставалась верна отцу.

– Я не люблю человека, который арестовывал моего папу, – сказала она сейчас Эшманну, – только и всего.

Детектив сидел на деревянном стуле в ее комнате, с улыбкой оглядывая голограммы и призы, костюмы и платьица у стен, такие чистые и выглаженные, словно Эдит еще могла их носить. Аккордеоны напоминали старых псов, потрепанных всеми ветрами; скаля клыки в прерывистых ухмылках танго, собаки настороженно следили за ним с полок и из застекленных шкафчиков.

– И все же, – сказала она, протягивая сыщику «Блэк Харт», – ты сперва выпей. Вик Серотонин нам в другой день оставил.

Эшманн, который через нанокамеры следил за перебранкой Вика и Эдит в «Prêter Cur», не поверил ей, но и не огорчился, что имя Вика так быстро всплыло в разговоре.

– Ох уж этот Вик! – улыбнулся он. Покачал головой, словно туроператор был их общим бременем.

Эдит бесстрастно смотрела на него.

– Вик добр к старому приятелю, как и ты.

– Все любят Эмиля, – сказал Эшманн. – Таковы плоды былой известности. – Он сделал глоток. – Отличный ром Вик вам принес.

– У меня еще есть.

– Спасибо, хватит.

– Пропусти еще стаканчик – и наберешься достаточно храбрости, чтобы посетить Эмиля. Он там, наверху, как и всегда. Он сегодня чуть хандрит, так что проблем тебе не создаст.

Эшманн не отступил.

– Жаль, что Вик вляпался в нехорошее дело, – закинул он наживку.

– Мы все в него вляпались.

– Вик отпер дверь, может, даже и не по собственной воле. Оттуда прут новые сорта артефактов.

Эдит кисло взглянула на него.

– И что такого нового в том, чтобы оттуда появлялись новые артефакты?

– Они тут так шастают, – с удивлением услышал собственный голос Эшманн, – словно это их город.

Мысли Эдит все еще были заняты новизной. В те дни все стремилось показаться новым, и, как следствие, ничто им не являлось. Она видела эти слова на стене. Ее философия сводилась к девизу: У тебя уже было время обновиться.

– Может, и их, – сказала она.

– И вот еще что. В этом замешан Поли де Раад, а он как в воду канул. Наша аппаратура его не видит. Это хорошая аппаратура, может, и подустарела чуток, но кто-то ей заговорил зубы. Возможно, военные. Возможно, его дружки из ЗВК вскоре начнут задавать вопросы, на которые у нас пока нет ответов. – Эшманн решил, что пора еще выпить. Наливая себе рому, он добавил: – Я не хочу отпускать Вика в Зону, пока не узнаю, что там творится. Эдит, если ты в курсе, скажи мне, потому что это уже не шутки. Это не просто комната ужасов для иномирских туристок, и нас время поджимает.

На лице Эдит последовательно сменились несколько вариантов выражения, сложных, но объединенных нотками презрительной жалости.

– Ты и так обо всем сам пронюхаешь, – бросила она.

Она выхватила у Эшманна стакан, вылила его обратно в бутылку и унесла.

– Отец наверху, – сказала она. – Ты его помнишь?

– Я надеялся на его помощь.

– Да как бы он тебе помог? Он уже давно конченый человек. У него никого не осталось, кроме вас с Виком, но, когда он тебя видит, ему становится только хуже… – Эдит резко замолчала. Обвела взглядом музыкальные инструменты в демонстрационных футлярах – граничные условия ее жизни, на которые Эдит натыкалась снова и снова. Затем устало закончила: – Я не сдам тебе Вика, можешь не рассчитывать.