|
Артефакт наблюдал за Виком с расстояния десяти ярдов. Существо нервничало, но от взгляда не уходило. Вик провел в ореоле два-три часа, а от Перехода углубился в Зону ярдов на пятьсот; он стоял под вишневым деревом, которое тут цвело уже шесть лет изо дня в день, и вдыхал обычные запахи Зоны, походившие на прогорклый жир. Вдалеке шумели животные. Долетали обрывки знакомой Вику музыки. Казалось, что рядом чей-то голос читает наизусть стихи. Все теряло здравый смысл. Воспоминание из тех, какие быстро отступают; но Вик погрузился в задумчивость и вдруг захотел оказаться подальше от полицейского участка.
– Приятно было с вами поговорить, – произнес он. – Может, еще увидимся. Эшманн с неожиданным для своего возраста проворством рванулся к двери и преградил Вику путь. Схватил того за руку. – Вик, не уходи, – потребовал он. – Это не всё. Я сегодня был у Эмиля, но он не в себе. Он давно уже не в себе. – При чем тут Эмиль? – Вик, этой записи можно дать устраивающее всех объяснение. Я закрою глаза на все, что вы там натворили. Даже на это. – И что для этого требуется? – Мне туда нужно. Мне нужно, чтобы ты отвел меня в Зону. – Господи, – вырвалось у Вика, – да ты ж не хуже моего на голову ебанут. Он смотрел в лицо сыщика, на его заЗипированные черты знаменитости – мешковатые щеки, ударную волну седых волос, дружелюбные глаза чуть навыкате. В глазах этих сияло необъяснимое возбуждение, они слезились и предательски юлили, уголок рта бессильно обвисал. Сорок лет никому, ни ассистентам Эшманна, ни его начальству, ни даже супруге, не удавалось заглянуть под выкройку детектива, а теперь сыщик взял и раскрылся перед обычным турагентом в пустом неряшливом офисе, в середине утра, под сенью мертвой листвы теневых операторов, раскрылся без всякой видимой причины. Он подорвал этим глубинные основы представления о себе, то, что заставляло его уважать как сыскаря-профессионала, делало достойным соперником Вика. Маниакальная верность Эшманна делу Полиции Зоны вывернулась наизнанку и оказалась просто той же самой одержимостью, какая глодала Эмиля Бонавентуру или Вика Серотонина. Вик инстинктивно почувствовал, что копаться в этой информации не стоит. Он только оттолкнул сыщика с пути и вышел из офиса. Ему не было дела до мотивов Эшманна. Ему не было дела до причин внезапной перемены в поведении Эшманна. Ему не хотелось заглядывать в душу, которая на поверку оказалась такой же слабой и уязвимой, как его собственная, потому что он боялся поколебать хилую свободу своих действий. – Арестуйте меня или отпустите, – сказал он через плечо. – Мне тут не нравится. – А кому сейчас в гало легко? – напомнил ему Эшманн и посмотрел Вику вслед. – Ты бы лучше поосторожничал – на тот случай, если я тебя не смогу спасти от тебя самого. Он связался с ассистенткой. – Наведи на него все камеры, какие у нас есть, – велел Эшманн. Но орбитальная группировка микроспутников системы слежения, списанная с какой-то войны в десяти-двадцати световых вдоль Пляжа, не работала. – Эти поликремниевые движки и к своей-то керамике неласковы, – проинформировала ассистентка. – Они сегодня в отключке, и завтра, наверное, тоже будут, они извиняются. Ограничения в обслуживании, потеря связности. Вскоре после того, как Вик Серотонин на ярком дневном свету поймал рикшу на перекрестке Юнимент и По, он стал так же невидим, как его приятель де Раад. – А я думала, мы его арестуем, – заметила ассистентка. – Мы передумали. Как всегда, объяснял подчиненным человек, похожий на Эйнштейна, полицейская работа полностью лишена романтики, но напоена всеми разновидностями тайны. |
