Хватит.

Вновь обретшая смысл жизни и полная энергии, о существовании которой я уже успела забыть за все эти месяцы ночных кошмаров и недосыпания по вине Лайлы, я поставила пустой бокал и встала.

За окнами потемнело — вечерние сумерки сменились ночной темнотой, и тени расползлись по стенам холла. В темноте верхняя площадка лестницы выступала под острым углом. То, что мне было нужно, находилось именно там.

Я решила стереть себя. Исчезнуть из всех социальных сетей, которые, я это чувствовала, уже давно с экрана проникли мне в душу и сделали меня беззащитной перед Мэгги, Винни и троллихой из Твиттера, кем бы она ни была. Я сделаю это с компьютера Ника, чей гигантский экран в дюйм толщиной занимал почти всю свободную комнату, где муж часто работал до рождения Лайлы, создавая символы и логотипы для своих клиентов.

Когда он купил его и я узнала цену, я была потрясена — отрыжка экономной юности, — но втайне покупка доставила мне удовольствие. Она отлично вписалась бы в интерьер лофта на Манхэттене. Этот экран, мечта продвинутого дизайнера, мог быть в какой-то степени и моей тинейджерской мечтой, если бы в том возрасте я знала, как классно может выглядеть матовая сталь.

В принципе, я могла бы удалить все и со своего телефона, но мне хотелось, чтобы удаление было окончательным, и я хотела убедиться, что все сделано «как надо». Слегка пьяная, я решила, что моя смерть в Сети должна стать событием церемониальным. А вот трезвая моя часть вдруг вспомнила, что наши практиканты часто давились от смеха, слыша мои запредельные вопросы из области техники, так что десктопы, как у Ника, все еще являлись единственным средством, с помощью которого дело делается «как надо».

Я впервые сяду за стол с момента рождения Лайлы. И, кажется, волнуюсь…

Включив свет у основания лестницы, я решительно поднялась по ступенькам. Из гостиной, оставшейся у меня за спиной, доносился негромкий гул монитора, на котором была видна Лайла, спавшая в «детской» — ну да, именно в детской. А из-за ее двери на верхней площадке лестницы изредка доносились посапывание и шелест простыней, когда она вертелась. Хотя мне все время казалось, что эти звуки доносятся до меня слишком редко.

В свободной комнате мерцал монитор Ника — всегда включенный, всегда наготове. Глядя на него, я поняла, что он похож на меня такую, какой я бываю ночью, — неподвижную, выглядящую спящей, но готовую вскочить в любое мгновение и выполнить то, что потребует от меня Лайла. Я включила бра на стене, пробралась мимо коробок, которые мы все еще никак не могли распаковать — а ведь прошло уже больше двух лет, — и мешков с детской одеждой, из которой Лайла уже успела вырасти. Одежда ждала, когда мы передадим ее следующему новорожденному.

«Куча мамочкиного горя», — называл эти мешки Ник, подчеркивая мою сентиментальную любовь к крохотным вещам, которые Лайла носила сразу после рождения. Я заметила, что его больше всего волновал следующий этап развития дочери, тогда как я относилась к каждому ее новому умению, к каждому новому действию, как к маленькой смерти — еще на один шаг дальше от того времени, когда мы с ней составляли единое целое. Мне никогда не нравилось само состояние беременности, но я и никогда не хотела, чтобы оно становилось нашим отдаленным прошлым.

Опустившись в кресло, стоявшее перед столом — стоившее почти столько же, сколько монитор, — в которое мы оба влюбились из-за его ретростиля, как влюбились в непомерные размеры того, что стояло перед ним, я пошевелила мышкой, чтобы разбудить компьютер. Черная бездна, простиравшаяся на несколько футов в обе стороны, заполнилась красочными пикселями.

Оказалось, что я смотрю на нечто розовое, и это меня ошеломило. Тень складки здесь, кончик пятна там… Постепенно в фокусе появились ноготь и ресница.