Мы с Марго не привыкли делиться с кем-то обществом друг друга. В школе Святого Доминика нас больше никто не интересовал. Все остальные радостно смеялись нашим шуткам, но при этом их смысл доходил до них слишком долго — то есть это была та аудитория, с которой мы, я и Марго, мечтали расстаться как можно скорее.

Марго была высокой и худощавой; именно на это позже запали ее коллеги в мире моды, а в школе многие из наших соучеников смеялись над ней — женщине без бюста в Северной Англии приходится тяжело. У меня же были рыжие кудри — этот крест мне предстояло нести всю жизнь. Каждое утро я тщательно закалывала их, а за день они успевали полностью растрепаться.

Но то, чего нам не хватало с точки зрения внешнего вида, мы компенсировали чувством юмора. Мы думали настолько одинаково, настолько тонко, что иногда казалось, что между нами существует телепатическая связь.

Никто не мог рассмешить меня лучше, чем Марго, — даже Чарльз. Эту способность смеяться до слез, до колик в животе я оставила в прошлом, вместе со своими учебниками и пеналом, но во время учебы Марго было достаточно одного взгляда, слегка приподнятой брови или этой идиотской шутки, когда она натягивала верхнюю губу на зубы и начинала быстро-быстро мигать, чтобы я зашлась в хохоте. И уже через несколько минут билась в конвульсиях на полу — в одну из четвертей учителя разделяли нас на каждом уроке по каждому предмету.

Я с большой теплотой и волнением вспоминаю, как иногда болели мои щеки после переменки, на которой мы смеялись над какой-нибудь нелепейшей шуткой или придумывали нового героя для нашего репертуара. Эти приступы смеха всегда граничили с опасностью задохнуться, потерять над собой контроль, что, в свою очередь, вызывало ощущение растущей паники.

Однажды я рассмешила Марго во время хорового выступления — рассмешила до такой степени, что ноты, которые она выпевала, звучали как глубокий рев, отражались от стен зала и резко контрастировали с окружающими нас спетыми сопрано. После этого любой из нас было достаточно пропеть начальные аккорды этой песни, и мы обе начинали трястись от смеха.

Каждую перемену мы сбегали от наших одноклассников вверх по спиральной лестнице, которая вела нас в пыльные репетиционные комнаты, расположенные под крышей главного здания школы, имевшего довольно брутальный внешний вид. Гениев среди членов школьного духового оркестра, старательно квакавших на своих кларнетах, не было, так что эти комнаты никто не занимал, и мы, устроившись на продавленном диване, записывали наши идиотизмы на грифельных досках и обдирали пузырящуюся краску вместе с кусками засохшей гнили со стен тайного святилища.

А еще мы обнаружили проход в конце одной из комнат, в которой стояло расстроенное старое пианино. Это была небольшая, даже не в рост человека, дверь, спрятанная за кучей двумерных коттеджей с двумерными соломенными крышами — декораций для какой-то давней драматической постановки.

Репетиционные студии были темноватыми, и только эта дверь открывалась навстречу яркому солнечному свету. Прямо у нас над головами располагались стропила гигантской стеклянной крыши столовой, а снизу доносился скрип стульев и позвякивание столовых приборов, выпускаемых местной фабрикой в Шеффилде, по тарелкам. Это была даже не комната, а балкон, галерея для размещения музыкантов, идущая вдоль всего зала столовой, о которой, к сожалению, полностью позабыли из-за того, что в школе Святого Доминика не было никого, кого хоть с натяжкой можно было назвать музыкантом, не говоря уже о каких-то достаточно пышных мероприятиях, требовавших музыкального сопровождения.

Для двух девочек, мечтающих вырваться из школы, вид остальных учеников, поглощающих безвкусные блюда, был одновременно и бодрящим, и удручающим. Мы лежали на животах так, чтобы нас не было видно сквозь перила, деревянные балясины которых были такими гнилыми, что многие из них сломались или вообще рассыпались в прах, — и сплетничали о тех группировках учеников, что расположились под нами.