|
Я представила себе, как Хелен врет без зазрения совести, а потом поспешно уходит, чтобы не пропустить автобус до моего дома. А Марго отправилась бы прямо домой — ничего другого ей просто не могло прийти в голову. И в этот момент мне показалось, что Хелен действительно обо мне беспокоится, что для нее это не хиханьки-хаханьки, что она абсолютно серьезна, а не шутит и не притворяется.
Я небрежно пожала плечами в надежде на то, что этот жест отвлечет ее внимание от моих хвостиков и пижамы, от пустой суповой тарелки на подносе, который Ма принесла во время ланча, от детских программ на экране телевизора, работающего с выключенным звуком. И сказала то, что, по моему мнению, сказала бы, если б мы сейчас сидели за хромированной барной стойкой, скрестив под ней ноги без обуви, уставшие после трудового дня, и пальцами снимая оливки с зубочисток, торчащих из напоминающих вазы бокалов…
— Наверное, она еще слишком молода, — произнесла я.
Казалось, это произвело на Хелен должное впечатление, и ледяная глыба, появившаяся у меня в желудке при мысли о том, что этими словами я предала Марго, что я рассказала новенькой чужую тайну, растаяла.
Когда позже Марго позвонила, чтобы узнать, как я себя чувствую, я ничего не сказала ей о своей посетительнице.
3
Всё решили одни-единственные праздники. Марго пришлось пропустить всего неделю в конце четверти, потому что при таком раскладе ее родители могли снять коттедж подешевле, но этого оказалось вполне достаточно. Я махала Марго на прощание, стоя на крыльце Хелен — наши силуэты были видны на фоне падающего из двери света, — пока она брела по подъездной дорожке, усердно поворачивая голову через каждую пару шагов, чтобы убедиться, что мы всё еще смотрим ей вслед. В тот вечер ей надо было пораньше вернуться домой, чтобы упаковать чемоданы, — на следующее утро они собирались уехать чуть свет.
При расставании Марго выглядела обеспокоенной — она не отрываясь смотрела нам в глаза, требуя, чтобы мы писали ей, пока ее не будет. Эта ее постоянная тревога вкупе с застенчивостью и почти патологическим желанием знать, что происходит в ее отсутствие, наполнили ее жизнь после появления Хелен отчаянием, но только сейчас я наконец поняла, насколько это отчаяние, тяжелое и привязчивое, стало ее неотъемлемой частью.
Когда в конце подъездной дорожки она свернула за угол и скрылась из виду, Хелен повернулась ко мне, и на ее губах медленно появилась улыбка.
— Ну что ж, — сказала она, — может быть, теперь мы действительно повеселимся? Позвони своей матери и скажи ей, что ты остаешься ночевать у меня.
До этого вечера я никогда не напивалась — да и в тот день я была не очень пьяна, по крайней мере, не по взрослым стандартам, — но мне казалось, что я по-настоящему захмелела от того, что в тот вечер предложила мне Хелен. С помощью старой косметички ее сестры мы по-взрослому разрисовали наши еще по-детски припухлые физиономии — Хелен нанесла на мои веки серебряную подводку для глаз, которая по бокам раздваивалась, превращаясь в молнии, и подвела мои губы матовой бордовой помадой. Из ящика она выудила ярко-красный шелковый лифчик и показала мне, как, набив его чашечки туалетной бумагой, можно получить два идеальных полушария с вываливающимися бугорками плоти.
Со словами «я это конфискую!» Хелен вынула из моих волос заколку, больше подходящую училке, и накрутила мои волосы перед зеркалом, которое в ее спальне стояло прислоненным к стенке. В нем я могла видеть и себя, и ее, пока она занималась этим. Себя в этом отражении я не узнала — даже Марго понадобилось бы несколько мгновений, чтобы определить, что же это за надутое существо, — но при этом чувствовала себя гораздо комфортнее, чем когда-либо. Почему я никогда раньше не видела эту девушку? Это Хелен умудрилась извлечь ее на поверхность. |