Теперь, как мать умершего ребенка, я понимаю, что жестокость жизни хуже всего тогда, когда она беспричинна. Когда ее невозможно объяснить, пытаясь найти логическую связь между причиной и следствием. Когда умер Джек, я часто задавалась вопросом, не наказание ли это за все то дурное, что я совершила. Чарльз совершенно справедливо велел мне забыть об этих предрассудках.

Помню, как однажды Марго спросила, чем она меня обидела и почему мы с Хелен избегаем ее общества, почему мы стараемся закрыться от нее; в ответ я только пожала плечами. Никакой причины не было, мы просто так себя вели, и это показывает, насколько жестокими мы были — ведь все именно так и происходит между девочками-подростками.

На следующий день после того, как мы не подождали ее, Марго подошла к нам с Хелен, и я попыталась не-уклюже извиниться.

— Понимаешь, на французском нас поставили в пару, и теперь Хелен готовит меня к устному тесту, — пробормотала я, глядя в землю. — Ты же знаешь, как здорово она владеет французским…

— Ах да! Ну конечно… — Марго нерешительно улыбнулась. — Но я могла бы вас подождать, у меня есть чем заняться. Вы занимайтесь своим делом, а я…

По выражению наших лиц она поняла, что мы скорее ждем, когда она закончит, чем слушаем то, что она нам говорит. Я ощущала ее взгляд на своей спине, пока мы поднимались по холму, а потом она повернулась и побежала к автобусу. Ее щеки горели от обиды, горло сжималось от горьких слез, но она смогла сдержаться, пока не добралась домой.

Когда мы пришли в дом Хелен — она жила в фахверковом доме, расположенном на тенистой улице, где подъездные дорожки гораздо длиннее тех, что были в нашем районе, — Хелен показала мне письмо, которое она напечатала на компьютере, прятавшемся в укромном уголке на лестничной площадке. Письмо предназначалось Марго: это было краткая, составленная в деловом стиле характеристика — список неких ошибок, — нацеленная на то, как сказала мне Хелен, чтобы Марго немного повзрослела, после чего смогла бы вновь тусоваться с нами.

«…слишком обращаешь внимание на то, что думают о тебе люди, — прочитала я, пробегая глазами строчки и чувствуя, как к горлу волнами подступает тошнота, а пальцы, держащие мышку, холодеют и становятся влажными. — То, что ты робкая, — не оправдание… могла бы вести себя более непосредственно… по-детски… бесхребетная… застенчивая… Неужели все надо превращать в шутку?»

Хотя от этих наблюдений Хелен мне стало немного не по себе, они полностью совпадали с моими собственными. Я ни за что не высказала бы их Марго прямо в лицо, но меня уже достали подобные жалобы, которые я выслушивала у нее за спиной, — особенно они участились в последнее время. Для меня это письмо было еще одним свидетельством зрелости Хелен, ее готовности решать проблемы, а не откладывать их в долгий ящик. Казалось, она искренне сожалеет, что Марго может от нас отдалиться.

— Ну, и что ты думаешь по этому поводу? — спросила Хелен, запуская руку в свою короткую стрижку. — Мне просто хотелось, чтобы она поняла, что может сохранить нашу дружбу, если захочет. Ты же тоже так считаешь?

Она распечатала письмо, положила его в конверт с окошком, найденный в верхнем ящике стола, протянула его мне и нехотя сказала:

— Вин, тебе надо передать это ей завтра на математике. Ей будет легче получить его от тебя.

А потом мы спустились вниз и смотрели австралийские сериалы, как пара веселых маленьких психопаток, легко переключившись с письма, которое должно было разбить сердце нашей подруги, на обсуждение причесок героинь.

* * *

Письмо я передала Марго на следующем уроке, который мы посещали вместе. Я сунула его ей в руки, садясь рядом, и она вопросительно посмотрела на меня.