— Мы даже не знали, что она забралась туда, — ответила я нашей учительнице на голубом глазу. — Только вошли с сэндвичами…

Все оказалось совсем просто.

И сержанту, который допрашивал меня на диване набивного ситца в гостиной дома моих родителей, я тоже сказала, что мы не только не знали, что Хелен находилась в тот момент в репетиционных, но и вообще не ведали о существовании музыкальной галереи.

Забирались ли мы по винтовой лестнице? Конечно, все так делали. Задерживались ли мы наверху? Нет, спасибо, там слишком стремно. О какой секретной двери идет речь?

Марго сказала то же самое — опять в дело вступила наша телепатическая связь, только на этот раз никто из нас не смеялся.

Офицер полиции что-то записывал и задавал новые вопросы. К некоторым ответам он возвращался и пробовал подойти к ним под другим углом. Казалось, он ни разу не засомневался в моих словах — его поведение было просто частью профессиональной привычки, отточенной на подозреваемых, которые врали гораздо правдоподобнее, чем потрясенная и шокированная школьница, сидящая напротив него.

К тому моменту, когда допрос закончился, меня всю трясло, зубы отбивали чечетку, и я не могла заставить себя сидеть спокойно — то ли это результат интенсивного опроса, то ли желание скрыть нечто, что, по моему мнению, было неправдой; сказать трудно. Больше всего на свете мне хотелось, чтобы полицейский ушел.

«Когда он уйдет, — успокаивала я себя, — ты сможешь расслабиться и перевести дыхание, успокоить трясущиеся конечности и подождать, пока уровень адреналина не снизится».

Все закончилось так быстро, что моя мама назвала это беспрецедентным, но школа хотела, чтобы дело утряслось до того, как этот балкон — а вместе с ним и хлипкая развалюха целиком — станут достоянием местной прессы. Так что все согласились с нашей версией событий, и жизнь вернулась в свою обычную колею. Почти…

В тот момент, когда тело Хелен коснулось пола, мы с Марго вновь стали единым целым, и наша внутренняя связь стала еще сильнее, чем когда-либо, — только на этот раз нас связало то, что мы сделали, то, чему мы позволили случиться, то, о чем мы никому не сказали. Раньше мы были просто нужны друг другу — теперь каждой из нас было нужно только одно: молчание.

Я дала Марго понять, что если она вздумает уйти от меня, то я могу разрушить ее жизнь одним мановением пальца. Все, что мне для этого понадобится, — это изменить свои показания: «Я знаю, что ты сделала. Ты довела ее». В нашей дружбе я всегда была лидером и сама решала, куда мы пойдем в субботу, что мы купим, какая музыка нам нравится, как подстрижемся или каким лаком покрасим ногти. А теперь я отвечала еще и за будущее Марго.

Сейчас я понимаю — Чарльз уже много лет говорит мне об этом, — что я высекла сама себя. Та моя угроза изменить показания превратила Марго в нервное и зависимое от меня существо, так что все кончилось тем, что большую часть своей взрослой жизни я посвятила решению ее проблем и подтиранию ее соплей. Сколько раз мы с Чарльзом садились обедать, и тут раздавался звонок телефона или в дверь, и на пороге появлялась бледная как смерть Марго со своим обычным коровьим выражением на лице и словами: «Прости, мне нужна твоя помощь» или «Прости, но не могла бы ты меня выслушать?» или «Прости, но я никак не могу собраться…»

Я никогда не хотела задуматься над тем, почему она такая дерганая; что из того, что произошло в прошлом, заставило ее сомневаться в правильности своих суждений в настоящем, теперь, когда она уже стала успешной и взрослой женщиной. И уж совсем не хотелось мне думать о том, что во всем этом есть и доля моей вины.

* * *

Я так никогда и не узнала, куда отвезли Хелен, хотя наиболее подходящий ей реабилитационный центр находился недалеко от Лондона, города, откуда и приехала ее семья.