Когда я узнал, кто именно из французов поедет в качестве сопровождения свадебного поезда, я едва платок не съел, потому что этого пылкого юношу, чуть старше меня самого, с горящими глазами и весьма выдающимся носом, звали шевалье де Брильи. Почему не поехал сам Шетарди, все-таки не абы кого, а саму царевну везут к жениху, объяснялось очень просто: если он уедет, то кто будет императора уговаривать жениться на принцессе Филиппе? Все верно, я сейчас хандрю в Елизаветинском поместье, точнее, в уже моем поместье, может быть, это действительно картошка так повлияла, точнее, ее отсутствие. И у Шетарди вроде бы есть все шансы, чтобы прорваться к хандрящему императору и наставить на путь женитьбы.

Торжественно выехав из Лефортово, и едва ли не платочком махая из окошка кареты, я устремился в путь-дорогу. Поезд Елизаветы должен был отправиться следом. Отъехав от Москвы на довольно приличное расстояние, я переоделся в мундир, вылез из кареты, вскочил на Цезаря, и, пожелав, Митьке и Репнину достойно отбиваться от надоедливых посетителей, потому что я оставлял их в России, выехал навстречу покидающей родную страну Елизавете.

Глаза де Брильи нужно было видеть, когда он заметил наконец меня в толпе сопровождения. А толпа была далеко не маленькая. Хорошо еще Лизке в голову не взбрело своих любовников с собой тащить во главе с Бутурлиным. Видимо, кто-то умный ей намекнул, что данное обстоятельство будет не слишком уместно, но это был не я, мне было все равно, кого Лиза за собой потащит.

Молчать французику никто не велел, но он ни разу моего инкогнито не нарушил, а из иноземной знати было мало представителей, знавших меня в лицо, так что до сих пор я оставался неузнанным. Все-таки шпионаж в это время плохо работал, но я и Ушаков это досадное недоразумение быстро исправим, тем более что работа в этом направлении кипит.

И все было почти хорошо еще три дня назад, пока наша миссия не оказалась впутана, благодаря стараниями де Брильи в очень некрасивую и местами страшную историю. Чисто с политической точки зрения все было просто великолепно, я о подобном даже мечтать не мог, но осадок неприятный в душе остался, этакой островок гадливости, очередное доказательство того, что, потакая своим интересам, люди способны пойти на все. На фоне произошедшего крещение малолетней дочери в другую веру, ради политических амбиций, кажется невинным развлечением.

Я покосился на едущего рядом невысокого худощавого парня, в стареньком мундире прусской армии без знаков отличий, который в последние пару часов не сказал ни слова и ехал, тупо глядя перед собой, похоже не слишком хорошо осознавая, что вообще вокруг него происходит.

Когда мы с моим телохранителем вошли в типографию, то застали в ней того, кого я подсознательно ожидал увидеть: кронпринца Фридриха, который вместе со своим другом Гансом Германом фон Катте трудились в поте лица в самом прямом смысле этого слова. Вместе они верстали газету, которую планировали распространить поутру. Вообще-то я догадался, что переводчиком являлся Фридрих после того как прочитал один из листков. Это был его стиль, с которым я познакомился, просматривая его письмо к графине Ожельской. Он был немного мягче едких выпадов Юдина, и на мой взгляд статьи теряли без этих выпадов часть своего очарования.

– И что же вас сподвигло, ваше высочество, заниматься столь недостойным наследника престола делом? – это был первый вопрос, который я задал растерянному принцу.

Фон Катте соображал быстрее. Вскочив, он попытался выхватить шпагу, но тут его остановил Фридрих, положивший руку ему на предплечье.