Я машинально схватился за то место, где обычно висела сабля, и лишь хлопнул себя по бедру, оружие мне пока так и не вернули. Зато князь кинулся в атаку, по-кавалерийски рубанув воздух передо мной, размашисто, с плеча, я лишь чудом успел отскочить назад, когда понял, что безоружен.

Толпа зашумела, бояре и князья, охочие до зрелищ, горячо приветствовали драку, осуждая при этом нападение на безоружного. То, что Курбский напал на меня, только доказывало его вину, на воре шапка горит. Поступок князя его не красил.

— Правда ему глаза режет, бояре! — крикнул я, отступая в сторону толпы.

Кто-то протянул мне саблю, я немедленно схватил её, взмахнул, привыкая к новому для себя балансу и весу оружия. Лучше хоть с каким-нибудь дрыном, чем вовсе безоружным. Да и не зря я с утра выпендрился и надел зерцало, хоть и не собирался идти в бой.

Следующий удар я отвёл в сторону клинком, попробовал выйти на контратаку, в тот же миг чувствуя, как мою рану прострелило острой болью. Физические нагрузки мне пока были противопоказаны терапевтом.

Курбский скорчил свирепую гримасу, махнул саблей крест-накрест, скорее разминая кисть, нежели реально пытаясь нанести удар. Против меня теперь стоял не лесной тать, годный разве что для того, чтобы гонять безоружных купцов, напротив меня стоял бывалый воин, прошедший десятки походов, матёрый убийца. Но страха я не чувствовал. Потому что я знал, что я прав, а он — нет.

Разве что распоротый бок опять саднило и тянуло. Да и чужая сабля казалась чересчур тяжёлой.

Бояре прижались к стенкам, освобождая для нас максимум свободного пространства, и я вдруг почувствовал, как их надежды связываются со мной. Я понял, что сейчас именно от меня зависит, выйдет ли русская армия вовремя и добьёт ослабевшую Ливонию, или же задержится до весны и будет сражаться уже с половиной Европы, чтобы выйти из этой войны спустя двадцать лет, разорённой и опустошённой. Груз ответственности давил жёстко, но я распрямил плечи и хрустнул шеей.

— Давай… Иуда, — попытался я спровоцировать князя.

Курбский поморщился, злобно нахмурил лоб, но на провокацию не поддался, медленно пошёл кругом, приближаясь ко мне по спирали. У меня имелось неоспоримое преимущество — доспех, когда мой оппонент носил только ферязь, и это, пожалуй, уравнивало шансы. Я тоже начал медленно двигаться, ожидая нападения в любую секунду.

Весь остальной зал словно перестал существовать, остался белым шумом где-то за краем сознания. Остались только мы двое, кружась в этом смертельном танце.

И всё-таки Курбскому удалось напасть внезапно. Вместо широкого размаха и богатырского удара он выбрал скрытный и ловкий выпад, чтобы полоснуть меня по незащищённым ногам, и мне вновь пришлось принимать удар на клинок. Чужая сабля, не жалко.

Клинки столкнулись с громким лязгом и скрежетом, я вскинул их вверх, запирая князя в клинче, ударил свободной рукой по скуле. Он, кажется, и не ожидал такого, что я стану драться на кулаках, как смерд на Масленице. Ударил справно, так, чтобы звёзды из глаз посыпались, и князь пошатнулся, но оружия не выпустил и мне сделать удар не позволил.

И пока он не пришёл в себя, я наступил каблуком на его сапог, одновременно с силой толкая его от себя. Бесчестно? Может быть, но я предпочитал думать, что в бою любые средства хороши, а у нас не Божий суд и не драка на ринге, а самое обыкновенное смертоубийство. Либо я его, либо он меня, третьего не дано.

Князь равновесия не удержал, полетел на пол спиной вперёд, выставив перед собой саблю и успев напоследок царапнуть меня по зерцалу. Я кинулся следом, пытаясь заколоть его, но только ранил в левое плечо. Пнул по другой руке, чтобы выбить саблю, но и в этом не преуспел, Курбский попятился назад, как таракан, быстро перебирая ногами.

Я быстро хлестнул саблей, насколько сумел, работая одной только кистью, и на этот раз мне повезло.