Я быстро хлестнул саблей, насколько сумел, работая одной только кистью, и на этот раз мне повезло. Удар пришёлся князю Курбскому прямо в лицо, самым кончиком клинка. Хлынула кровь, вся толпа разом ахнула. И я добил ослепшего князя горизонтальным ударом, начисто отсекая предателю голову.

Всё это произошло в мгновение ока, хотя мне казалось, что время тянулось как засахаренный мёд, и возобновило свой бег только когда голова Курбского покатилась по дощатому полу.

Я вдруг почувствовал резкий приступ слабости. Рана всё же открылась. Рубаха и поддоспешник напитывались кровью, я рухнул на одно колено, не в силах совладать с этой слабостью. Голова кружилась, во рту пересохло. Но я точно знал, что теперь эта война пойдёт совсем по-другому, а князь Курбский не сбежит в Литву, чтобы вернуться с войском Сигизмунда и Стефана Батория. Уже одно это вселяло в меня радость.

— Ранен он!

— Вяжите его, он воеводу убил!

— Не сметь!

— Лекаря сюда!

— Письмо гляньте, письмо!

— Мстиславский теперь воеводой!

Вокруг началась суета, всё мелькало, одни лица сменяли другие, кто-то из бояр помог мне подняться, чьи-то руки начали быстро и ловко снимать с меня доспех. Меня куда-то понесли, саблю забрали. А потом я отключился.

Проснулся уже в другом месте. На перине, а не на твёрдых нарах, и это уже радовало, только вместо заботливых рук Евдокии питьё мне поднесли мозолистые и грубые руки Леонтия.

— Так и думал, что к вечеру очнёшься токмо, — вздохнул он.

Я отпил из ковша, откинулся назад на подушки. Разговаривать не было сил. Да и не хотелось.

— Повезло тебе, Никитка, — хмыкнул дядька. — Как есть повезло. Приглядывает там за тобой кто-то небось, ангел какой, херувим. Я бы вот супротив князя на сабельках выходить не рискнул.

Ответа он не дождался. Я молча смотрел на него.

— Да и прав ты оказался. Письма Жигимонтовы нашлись, — сказал он. — И впрямь продался, Иуда…

Дядька вздохнул и перекрестился. Посидел немного молча, глядя на моё бледное от кровопотери лицо.

— Воевода… Князь Мстиславский повелел тебе, как очнёшься, письма эти отдать, дабы ты в Москву их увёз, государю, — сказал он.

— А сотня?.. — тихо спросил я.

— А что она? Не пропадёт, — пожал плечами дядька. — Выучил ты их как надо, любой десятник за тебя командовать сможет. Дело знают крепко. Уже и другие полки от них науку перенимают. Ты не видел, а уставы твои в каждом полку уже. Учатся. Да и пищали уже за свои деньги покупать начали, чтобы не с фитилями возиться, а кремнем высекать.

Я прикрыл глаза. Ну, хоть что-то. Мне стало гораздо спокойнее.

— Когда выступаем? — спросил я.

— Побойся Бога! — воскликнул Леонтий. — Куда рвёшся так? Рану залечить твою надобно! Не ровен час, опять откроется! Лекарь весь извёлся над тобой, кое-как кровь затворил!

А вот это не радовало. Снова торчать в четырёх стенах, в тесноте и духоте, лишь изредка выбираясь до ветру, врагу не пожелаешь. Остаётся только молиться, чтобы рана зажила побыстрее. Она бы и так зажила, если бы не схватка с князем, потребовавшая от меня колоссального напряжения сил.

— Царя упредить надобно… — сказал я.

— О чём⁈ — фыркнул дядька.

— Про измену Курбского… — сказал я.

Жаль, я не сделал этого раньше. Всё было бы гораздо проще, если бы князь не был назначен воеводой, а вместо него полки вёл да хоть тот же Мстиславский. Но государь бы мне просто не поверил без веских доказательств, а доказательства… Ну, вот они, письма польского короля.