После поруба этот зал, набитый людьми, казался жарко натопленной баней. Руки, ноги и спина мгновенно покрылись гусиной кожей, мурашки побежали табунами от щиколоток до самого загривка.

— Ты явиться в город не успел, как уже призывать всех стал волю мою нарушить, — сказла Курбский. — Мыслю, польский лазутчик ты, Жигимонтов прихвостень.

Я едва не задохнулся от возмущения. Эта мразь посмела обвинить меня в предательстве? Громче всех кричит «держи вора» сам вор.

— Созывать я стал всех царскую волю исполнить, в поход на Ливонию пойти, покуда магистр Жигимонту верностью не поклялся! — выпалил я. — Много здесь бояр, с коими государь переписку ведёт, им письмо покажи! Подлинное письмо, и печать, и почерк узнают!

— И верно! Покажи письмо, княже! — выкрикнул один из воевод полка левой руки.

— Обиду мне чинить хотите, воеводы? То моя переписка личная! — вскинулся Курбский.

— Печать покажи, в том обиды нет! — крикнул другой.

— Сломал я печать! — отрезал князь.

Виляет, сука, как уж на сковороде.

— Слово против слова, выходит! — воскликнул боярин Морозов.

— Царь повелел выступать как можно скорее! — крикнул я, стараясь заглушить всеобщий шум. — Я на том крест целовать готов!

Я демонстративно распахнул епанчу, показывая всем дорогущий доспех, доступный далеко не каждому из князей, дрожащими руками вытянул нательный крестик, поднёс к губам.

Курбский сверкнул глазами гневно.

— Ты сам письмо привёз мне! Другое, подлинное! — прорычал он. — Весны ждём, а до того силы копим!

— Ты письмо это в огне спалил, княже! Кто знает теперь, что было там? — сказал я.

— Во лжи обвинить меня хочешь, сотник? — ощерился князь Курбский.

— Точно как и ты меня, княже! — в тон ему ответил я.

— Государь знает, что в письмах обоих, к нему гонца отправить! — предложил кто-то из толпы.

Я бы не рискнул. Иоанну точно не понравится подобный запрос, ведь с одной стороны он будет значить, что бояре не доверяют лично им посаженному воеводе, а с другой стороны будет значит, что лично им посаженный князь Курбский лжёт напропалую. И пусть даже ничьи головы не полетят, чинов и должностей можно лишиться запросто.

— Сами решим! По старине! — крикнул другой боярин.

— Нельзя нам во Пскове отсиживаться, пока воевода юрьевский один супротив схизматиков рубится! — крикнул третий.

— И верно! Землю воевать пойдём, полон брать! — выпалил ещё один.

Общественное мнение твёрдо стояло на том, что бездельничать больше нельзя. Нужно выходить и разорять прибалтийского соседа. Князь Курбский же так не считал.

— Тихо! — крикнул он.

Взбаламутил я воду, конечно.

Игнорировать мнение воевод, однако, князь Курбский не мог. Его положение стало слишком шатким. С назначением его главным воеводой некоторые могли и поспорить, хватало здесь и более знатных, и более опытных командиров. Тот же Мстиславский не уступал знатностью, хоть и вёл род не от Рюрика, а от Гедимина. Курбского же терпели исключительно из-за того, что его назначил сам государь.

— Тихо! — повторил воевода. — Клянусь вам, други! Велено мне до весны ждать!

Ни слова неправды, если так посудить. Только приказ это не Иоанна Васильевича, а другого правителя.

— Кем велено, Жигимонтом⁈ — крикнул я. — С которым ты сносился тайно?

Курбский изменился в лице, побагровел. Я продолжил, не позволяя ему вставить хоть слово.

— Давно в Литву отъехать замыслил, князь? — спросил я. — Почём нынче Родиной торгуют, сколько дали тебе? Чего тебе Жигимонт обещал такого, что Иоанн Васильевич дать не может? Вольностей? Золота? Серебра? Польский круль всех беглых привечает, хоть князей, хоть холопов!

— Убью! — заревел Курбский, выхватывая саблю.