— Мню, государь бы на его месте не медлил, — сказал Морозов.

— Однако же государь сейчас не здесь, — отрезал князь.

Я вспомнил, что отдал Курбскому только одно письмо от Иоанна, второе, более свежее. Первое, которое царь отдал мне ещё до ранения, по-прежнему было где-то у меня.

— Погодите-ка… — пробормотал я, заглядывая в сумку.

Тайну переписки нарушать, конечно, не очень красиво. Особенно переписки царской. За такое можно не просто в опалу, за такое можно сразу на плаху отправиться. Но раз уж письмо потеряло актуальность…

Любопытство сгубило кошку. Но я-то не кошка.

— Письмо от Иоанна Васильевича, Курбскому, — сказал я, наконец нашарив его в сумке, на самом дне. — Князю я уже другое отдал, поновее, а это позабыл. Только Курбский то письмо отчего-то сжёг.

Морозов и Мстиславский переглянулись. Вслух я ничего не предлагал, не высказывал, и они тоже, но все мы понимали, к чему я клоню. Вскрыть. Посмотреть. Это, конечно, личная переписка, тайная, но касалась она абсолютно всех нас.

— Дай-ка… — глухо приказал князь Мстиславский.

Я протянул ему изрядно помятый свиток, печать на котором, впрочем, уцелела. Не узнать её князь не мог. Сам регулярно получал письма с такой же печатью.

Иван Фёдорович достал из-за пояса нож, нагрел его лезвие в пламени свечи.

— Ну, коли кто из нас проговорится о сием деянии… Моим личным врагом станет, — сурово произнёс он.

Ему, как князю и думному боярину, опала и царский гнев были не так страшны, как нам с Морозовым.

Письмо он вскрыл необычайно ловко, у меня бы так точно не вышло. Затем аккуратно, двумя пальцами, развернул свиток.

— «Не медли», — прочитал он вслух. — Всё, больше ничего.

Мы переглянулись снова.

— А свиток сей… Ты вёз… Князь уже тут был, в Пскове? — спросил Морозов.

— Да, — сказал я.

— Значит, слово царское ему что ветер гулящий… — проворчал Мстиславский, аккуратно сворачивая письмо обратно и возвращая печать на место. — Курбский, с-собака…

— Что делать будем? — спросил я. — Без приказа выходить нельзя. Весны ждать тоже нельзя.

Я ничуть не удивился тому, что Андрей Курбский саботирует ход войны. Похоже, отъехать в Литву он решился уже давно, а теперь просто зарабатывал очки в глазах короля Сигизмунда, которому собирался присягнуть. Жаль, что эту улику мы никак не можем использовать против него. Улики, полученные с нарушением Уголовно-процессуального кодекса РФ, являются недопустимыми и не имеют юридической силы.

Но раз нашлась одна, то обязательно найдутся и другие. Вряд ли князь Курбский настолько осторожен.

— Что-что… Идти надо, Мариенбург брать, покуда Жигимонтова рать не подоспела, — сказал Морозов.

— Подумать надо, поразмыслить, — сказал Иван Фёдорович, протягивая запечатанный свиток обратно мне.

Даже никаких следов не осталось. Князь, похоже, человек многих талантов, и не только военных.

— Завтра ко мне приходите. Оба. В обед, — сказал Мстиславский. — Я покуда с другими воеводами поговорю. Всем уже сидеть надоело, а вот выйдут ли, если позову? Вопрос. И помните. Ни слова.

— Богом клянусь, — сказал боярин Морозов, достал нательный крестик и поцеловал его.

Я сделал то же самое, целуя крест на том, что всё, здесь произошедшее, не покинет этих стен. Мне самому не хотелось бы, чтобы кто-то узнал о том, что я позволил вскрыть царское письмо, которое я должен был передать адресату.

— А что, если Курбскому этот свиток передать? Прилюдно чтобы прочёл? — спросил я.

Не то, чтоб я князя защищал, но могло быть и так, что во втором письме ничего подобного не сказывалось.