Уговариваться, правда, пришлось весь вечер, потому что цену мастер Рыбин поначалу зарядил абсолютно неадекватную и неподъёмную. Но чем больше пива оказывалось у него в желудке, тем сговорчивей он становился, а когда я, тоже в изрядном подпитии, начал прямо на столе чертить чертежи абсолютно новых изобретений, он сломался окончательно.

Я даже сумел расплатиться по долгам на постоялом дворе.

Точных сроков Андрей Иванович мне не назвал, но обещался, что мой заказ будет делать в первую очередь, а все остальные подождут. Если, мол, не на Медовый, то на Яблочный Спас всё будет готово, тем более, этот заказ он намеревался делать сам, а не спихивать всё на ученика.

А раз нужно ждать, пока изготовят оружие, а людей в особую стрелецкую сотню пока не назначили, я решил всё-таки съездить в отчий дом. Тем более, что Леонтий мне все мозги прокапал на этот счёт, мол, нужно обязательно навестить, и от Москвы ехать не так далеко, и обратно вернуться всегда успеем. Под его натиском я и сдался. Всё равно особых дел в столице у меня не было, а праздно шататься по торжищу и глазеть на достопримечательности мне уже надоело.

Так что мы с Леонтием собрались и на рассвете выехали на Владимирский тракт, соединяющий Москву, Троицкий монастырь, Юрьев-Польский и собственно Владимир. Поклажу навьючили на трофейного мерина, сами ехали на татарских лошадках. Отцовское поместье находилось где-то между Суздалем и Владимиром, и я предоставил Леонтию ехать впереди, указывать дорогу. Память Никитки ничего не могла мне подсказать, к сожалению.

Ехать, к счастью, от Москвы оказалось не так далеко, всего пару дней верхом. По здешним меркам всего ничего, рукой подать. Ночевать останавливались на ямах, на почтовых станциях, где за малую деньгу можно было накормить и напоить лошадей, помыться в бане и переночевать на свежей постели.

На исходе третьего дня мы добрались к поместью. Пустили коней шагом, чтобы холопы могли нас заметить и доложить о прибытии гостей, а потом ещё и спешились у ворот, долго крестясь на надвратную икону Николы Угодника.

Поместье было обнесено деревянным частоколом, лес вокруг был выпилен на несколько сотен метров, так что дом боярина Злобина представлял собой небольшое укрепление, способное задержать противника на некоторое время. И пусть с этой стороны появления врагов больше не ожидалось, боевые холопы всё равно несли службу на стенах.

Ворота наконец распахнулись, встречали нас чин по чину. Дворня вся в чистом, на высоком резном крылечке стоят отец и мать, отец — в длинной шубе, с посохом, матушка — в зелёном бархатном опашне, в праздничной кике с бисерной понизью. Лица радостные, светлые. Я и сам невольно заулыбался.

— Испей с дороги, Никита Степанович, — юная девица поднесла мне корец с дымящимся сбитнем, всколыхнув какие-то давно позабытые чувства.

Я принял угощение, выпил до дна пряный, сладкий сбитень. Передал поводья одному из дворовых мальчишек-холопов, поднялся по крылечку к родителям. Немного странно было понимать, что эти люди одновременно и мои, и не мои родители, чувства были смешанные, но я позволил чувствам Никитки взять над собой верх. Поздоровался с отцом, порывисто обнял мать.

— Возмужал! До чего возмужал, сынок! — пробасил отец, хлопнув меня по спине так, что даже стёганый поддоспешник не больно-то смягчил удар.

Дальше всё происходило как в каком-то водовороте событий. Пир в просторной столовой, не такой, как у государя, но гораздо более душевный, банька-парилка, целое море пива, та самая девчонка ночью в моей светёлке, и всё остальное.

Меня долго расспрашивали о службе, о побеге из татарского плена, о путивльском воеводе, требуя как можно больше подробностей, и мне приходилось вспоминать. Но когда я дошёл в своём рассказе о том, как побывал на царском пиру, мой статус вообще вознёсся до небес. Выспрашивали всё. Кто во что был одет, кто где сидел, что подавали, чем кормили, чем поили, высоки ли потолки в Грановитой палате.