Крымчак ничего не заметил до самого последнего момента.

Леонтий кинулся на него сзади, словно дикий барс, с одним ремешком в руках, накидывая плотный кожаный ремень на шею басурманину. Татарин выпучил глаза, начал скрести пальцами удавку, опомнился, выхватил кинжал, наугад ткнул куда-то назад. Дядька от этого тычка увернулся, ни на йоту не ослабляя нажим.

В ночной тишине добавились ещё пыхтение Леонтия и хрипы татарина, который постепенно ослабевал. Наконец, он обмяк полностью, и дядька, уложив его осторожно на потник, вывернул кинжал из его рук и быстро сунул ему между рёбер, добивая наверняка. Вытер кинжал о засаленный халат степняка, пополз обратно к нам, уже гораздо быстрее.

— Вот, вишь как сладилось, Никит Степаныч… — забормотал он, кинжалом разрезая мои путы. — Даст Бог, и до дому доберёмся…

Я едва не зашипел, чувствуя, как перетянутые руки начинает колоть тысячей невидимых иголок, начал растирать ладони, восстанавливая кровообращение. Леонтий тем временем тихонько будил и освобождал остальных. Всех, кроме Онфима. Онфим уже не дышал.

— Упокой, Господи, его душу, — перекрестился дядька, и я машинально перекрестился следом за ним.

— Нехорошо получается… На поругание басурманам оставлять, — сказал Агафон.

— Сдурел? — зло фыркнул Юрий, ещё не до конца проснувшийся. — Самим бы выбраться!

— Тише вы, — зашипел я.

Перечить не стали, хотя Юрий зыркнул на меня недовольно. Мол, холопам своим указывай. Будь мы в остроге, непременно затеял бы ссору, но степь таких выкрутасов не терпит.

С одной стороны, Агафон был прав. С другой, Юрий тоже был прав. Но на споры не было времени. Надо было бежать.

Крымчаки, по большей части своей, мирно спали возле разожжённых костров. Один, молодой, сторожил коней, другой, сидя спиной к своему костру, вглядывался в темноту, почерчивая что-то палочкой на земле. Остальные спали, укрывшись халатами и подстелив себе потники.

Нас же осталось пятеро, с одним кинжалом и одной саблей на всех. Леонтий во время своего подвига разбередил себе рану, которая снова открылась, и теперь бледнел с каждой минутой. Его вчера зацепила татарская сабля, совсем немного, но этого хватало, чтобы страдать теперь от кровопотери. Гаврила теперь спешно перевязывал его руку обрывком снятой с татарина рубахи.

Ночь выдалась пасмурная и тёмная, хоть глаз коли, и мы могли ориентироваться только на мерцание татарских костерков.

Я почувствовал соблазн взять кинжал и перерезать всех спящих, но быстро понял, что это затея глупая. Нужно просто уходить отсюда, наплевав на всё. На трофеи, на наше барахло, на всё. Пока есть возможность — нужно сваливать.

Поползли по-пластунски в сторону пасущегося табуна, собирая пузом холодную росу. Стреноженные кони дремали стоя, спали вполглаза, чутко следя за происходящим и вслушиваясь в ночные шорохи. Пастушок, зевая, подкидывал в маленький костерок сухие веточки. Он глядел на пламя, не отрываясь, а значит, всё остальное для него стало тёмной пеленой.

На этот раз первым полз Агафон. Дядька Леонтий уступил место более молодому холопу, отдав ему кинжал татарина. Мне же досталась сабля, для скрытного убийства неудобная и несподручная.

Мальчишка-пастух даже тихонько что-то напевал на родном языке, бросая тонкие веточки в огонь. Агафон возник за его спиной внезапно, как тень, зажал татарчонку рот и ткнул кинжалом в горло, вспарывая артерии. Пастушок дёрнулся, забулькал. Мы все равнодушно глядели на его страдания, для нас он был просто помехой на пути к свободе. Врагом. У него к тому же нашлись ещё два ножа и сабля, так что мы все теперь были вооружены.

Теперь нужно было добраться до лошадей.