Вокруг нас собиралась толпа, солдаты гарнизона, челядь и дворовые люди, члены царской свиты. Поединок — это всегда зрелище, а уж судебный поединок — тем более.

Однако я продолжал отступать, лишь изредка переходя в контратаку. Защитой сражения не выигрываются, но я ждал, когда этот негодяй выдохнется, почувствует тяжесть железной сабли, ощутит, как его рука постепенно наливается свинцом, а по вискам ползут капли горячего пота.

Ни один из его ударов всё равно пока цели не достиг. Он рубил только воздух. Зато я то и дело наносил ему тонкие порезы, заставляя истекать кровью и слабеть.

Я понимал, что Старицкий этого так просто не оставит. Царский кузен сам запустил маховик насилия, который будет разгоняться всё сильнее и сильнее, пока кто-то из нас не умрёт. И это только начало. И я умирать не собирался.

Сабли мелькали в воздухе, жужжали рассерженными шмелями, изредка сталкивались, высекая искры. Со стороны это, наверное, выглядело красиво, но участвовать в таком мероприятии — удовольствие не для всех.

Наконец мой расчёт оправдался, удары моего соперника начали становиться медленнее, частота их уменьшалась. Он уставал. А я, наоборот, после короткого дневного сна был бодр и весел. И теперь принялся атаковать уже я. Рубил от всей души, от плеча, наслаждаясь тем, как в глазах моего противника плещется неподдельный ужас. И этого ужаса с каждым ударом становилось всё больше и больше.

Но теперь ломануться в кусты у него не выйдет. Это судебный поединок, а не засада на тракте, и выходят из него либо победителем, либо вперёд ногами.

Издеваться или красоваться, впрочем, я не стал. Подловил его в очередной раз на контратаке, ушёл в сторону и рубанул по руке, держащей саблю, отсекая её точно по запястью.

Его сабля упала на утоптанный снег, хлынула кровь. Тать неверящим взглядом уставился на обрубок, я же вытер саблю и бросил в ножны, поворачиваясь к князю Катыреву-Ростовскому.

— Всё, князь, доволен? — спросил я.

Воевода поджал губы и сложил руки на груди, не удостоив меня ответом.

— Сотник! — крикнул кто-то из толпы обеспокоенно.

Я немедленно обернулся к своему врагу. Он успел подобрать саблю уцелевшей рукой и сделал неловкий выпад, я почувствовал, как мою плоть разрезает удивительно холодный металл. Однако я сумел вытащить собственную саблю из ножен и рубануть в ответ, начисто снеся голову этому подлецу.

Он пропорол мне бок, и я чувствовал, как течёт по коже горячая кровь, а одежда набухает и мокнет. Боли не чувствовал вообще, но я знал, что боль придёт потом.

— Вот же… Будь ты проклят… — только и сумел пробормотать я.

Божий суд закончился смертью истца, и все обвинения с меня, разумеется, были сняты, но ублюдок добился-таки своего. В Можайске мне, похоже, придётся задержаться. Теперь и подорожная не нужна, и почтовые лошади.

Я сделал несколько неуверенных шагов, зажимая рану ладонью. Кровь капала из-под пальцев, порезал он меня от всей души. Чьи-то руки подхватили меня под мышки, понесли, начали раздевать прямо на ходу. Страшно или больно не было, мне было обидно, что я подставился так глупо, по-детски. Нужно было сразу рубить негодяю голову и лететь в Псков, а не заниматься чёрт знает чем. Не надо было давать никаких обещаний. Врага надо давить, без пощады. Ну, зато выводы я сделал. Впредь будет мне наука.

Глава 24

Проснулся я с полным спектром ощущений от полученной раны, и стоило мне только раскрыть глаза, как чьи-то заботливые женские руки поднесли мне горькое и неприятное питьё.

— Ты что… Ангел? — спросил я, узнав в своей сиделке Евдокию.