— Провожу, —  сказал он, поднимаясь и поздоровавшись кивком сразу с нами обоими.

— Проводи, —  согласился Юрка.

   Мы пошли через пустырь вместе. Молча и как?то очень уютно. Мы с Юркой, не сговариваясь, встали на рельсы, Вадим шагал чуть в стороне, лениво поглядывая по сторонам.

   Я шёл и думал, что русские (мы, русские, чуть ли не впервые в жизни выделил я) — всё?таки странный народ. Мы самые необычные вещи делаем обычно. Вот, например, какое?нибудь сражение во… во Франции. Красивые слова, лозунги, жесты, исторические фразы…. И у нас. Я читал, поэт Гумилев[29] вспоминал, как он с двумя уланами встретил трёх казаков и они наткнулись на большой немецкий отряд. Никто никаких слов не говорил, ни к чему не призывал. Просто Гумилев с урядником переглянулся и — мне запомнилось! —  тот «словно бы нехотя сказал: «Ну, пошли, что ли?» Через минуту от немцев никого не осталось. Кого порубили, кто разбежался… » — Провожу. —  Проводи.»

   А что ещё надо?то?

   Наверное, мой прадед тоже не говорил красивых слов, когда повёл свой танк в бой под Прохоровкой. Не умеем мы, русские, говорить красивые слова. Кто?то скажет, что жаль. А по–моему, не о чем тут жалеть.

   Думать и жить надо красиво, а не говорить.

   Над речкой, через которую висели рельсы, туман всё ещё лежал плотным одеялом. Я уже почти совсем было собрался спросить насчёт вчерашней девчонки, но внезапно передумал — зачем? Может, это тайна только Романа, которую он почему?то решил показать только мне…

— Ну, дальше я не пойду, —  Вадим остановился, пожал руки — нам обоим. —  Всего вам.

— Вы тоже давайте собирайтесь, —  Юрка хлопнул его по плечу. —  Потихоньку–полегоньку. Мы вернёмся — и сразу опять. Собирайтесь.

— Да мы уж почти готовы… Ты?то там опять ни во что не влипни… —  Вадим поднял руку, явно хотел тоже хлопнуть Юрку по плечу… но, кажется, вспомнил, что тот ранен.

— Владька за мной проследит, —  засмеялся Юрка. И, потянувшись от души, кивнул мне: —  Ну всё, пошли, чего стоять.

   Мы пошли дальше, к воротам, которые показались мне такими неприятными в прошлый раз. Я обернулся — Вадим стоял на прежнем месте, глядя вслед нам.

— Чего он хмурый такой? —  потихоньку спросил я.

— Не выспался, —  Юрка сладко зевнул.

— Не сейчас… вообще.

— А с чего ему веселиться? —  Юрка оглянулся. —  Матери с отцом не помнит, жил на улице до девяти лет. Потом его десантура подобрала, два с лишним года у них воспитанником. А тут тётка его нашла — и к себе. Не отдать нельзя, родня, шум поднялся сразу — ну, ты знаешь, розовые сопли заструились: ребёнок обрёл родной дом… А ему тошно барыжничать. Тётка у него скупщица. Колесит по сёлам, картошку, мясо, лук — всё скупает и перепродаёт. Его тоже пыталась припахать, за этим и брала, бесплатный помощник нужен был — только он её послал… Так и живут, он и дома?то старается пореже бывать, ждал только, когда четырнадцать исполнится, чтобы паспорт получить и в кадетский корпус от неё. Мы вместе собирались… А сейчас другого ждёт.

   Я не стал переспрашивать — чего.

   Мы долго петляли по переходам, коридорам, подвалам — минут пятнадцать, не меньше. Я так и не понял — то ли и правда не было иного пути, то ли Юрка меня запутывал. Вряд ли, впрочем — у меня хорошее чувство направления, я бы ощутил, если бы мы кружились специально (хотя вопрос — как они тут гоняют скотину и носят габаритные грузы?).