А на пенсию я же мог уйти еще лет шесть назад. И любой умный человек, на моем месте так бы и сделал. Но есть сынок у меня… Козлина, конечно, но все же родная кровь. В полиции работает. Вот удивляюсь, как там таких держат, а? Ладно, хрен с ним. В общем, тогда как получилось-то? Взял он в кредит иномарку дорогущую. И чуть ли не на следующий день расхлестал ее так, что восстановлению не подлежит. А на нем еще и ипотека висит. Ну и приполз, cyka, ко мне, мол, папа помоги с кредитом, у меня же, сам знаешь, семья. Ну вот, папа и впрягся, слова лишнего не сказал. А буквально на прошлой неделе, что получилось-то? Подарил я внуку Алешке новый смартфон. Правда, не из дешевых. А сынуля этот хренов увидел и истерику мне закатил. Ты чего, говорит, творишь-то?! Тебе жить осталось два понедельника, а ты смартфоны покупаешь! У тебя чего с головой-то? Ты бы лучше машину свою с гаражом продал! Ну ты сам видел, у меня иномарочка старенькая, я на работу ездил на ней. Я тут так взбеленился, думал, убью его, скотину! Ты, говорю, падленыш, заживо меня хоронить вздумал, ждешь-не дождешься, когда меня в гроб уложат?! Короче говоря, выгнал я его чуть ли не пинками!

Юра, у меня все для него припасено, наследство это поганое, не останется он без штанов и с ипотекой своей справится. Но зачем так со мной обращаться-то? Потом звонил он мне несколько раз, а я трубку не брал. Теперь на мать переключился, через нее просит у меня прощения. Да я, собственно и не злюсь, Юр. Нет. Сам я ему позвоню, может даже сегодня. А то ведь нехорошо получается: в церковь на исповедь и прочие дела собираюсь, а в душе злоба черная. Ой, Господи прости…

Долго мы еще сидели… Даже спели потихоньку, душевно так:

Черный ворон, что ты вьешься,

Над моею головой?

Ты добычи не дождешься,

Черный ворон, я не твой!

Через два дня моя смена наступила. И вдруг меня старший врач вызывает. И лично карту вызова протягивает. Езжай, говорит, Иваныч, к Голубеву. Вызывала жена, передала его просьбу, чтобы только тебя лично прислали. Видимо при смерти он.

Виктор Геннадьевич лежал на кровати как кукла. Бледно-желтый. Только глаза живые.

– Срок пришел, да? – прошептал он.

– Не п…ди, Витя, ничего не пришло! – нарочито грубо ответил я. – Сейчас полечим, поправим. Ты, кстати мне рецепт своей настойки так и не сказал. В церковь не сходил. Так что, ты не имеешь права сейчас умирать.

Полечили мы его хорошо. И обезболили и давление подняли. Захорошело ему. Попытался даже с постели приподняться, но я это дело пресек на корню. Лежи, говорю, еще хотя бы час, а то все наше лечение насмарку пойдет!

– Ладно, полежу. Но больше не увидимся мы. Это уж я точно знаю. Прости, ради Христа, Иваныч, простите, парни, если чем обидел, – со слезами, тихонько проговорил Виктор Геннадьевич.

Все трое с мокрыми глазами вышли. Блин… точнее, прости нас Господи!

А через день мне позвонили и сообщили, что Виктор Геннадьевич умер.

В большом похоронном зале было прощание. Народу – не протолкнуться: и наши скоропомощники и бывшие сотрудники с которыми когда-то покойный трудился. Из нашей администрации только главный врач был. Он, после отпевания речь произнес. Не шаблонную, а простую речь с добрыми словами о хорошем человеке. Больше всего горевал сын. «Прости, прости, папа, прости меня, пожалуйста», – беспрестанно повторял он вполголоса с заплаканным лицом.

А Виктор Геннадьевич лежал в дорогом европейском гробу и будто ухмылялся. Вот, мол, вы все еще здесь, суетитесь, плачете, а я там навечно.