Принцесса Отем валяется на полу и работает над черновиком главы. И даже правит что-то красной ручкой. Нарочно не придумаешь.

— Одди, ты самая милая из всех ботаников и книжных червей, каких мне только довелось встречать.

Она даже не посмотрела на меня, когда я вошел.

— Вот только свысока со мной говорить не надо.

— Разве ты не знаешь, что использовать красную ручку — это грубо и может подорвать самооценку учеников. Лучше возьми фиолетовую.

Голубые глаза Одди встречаются с моими.

— А мне нравится красная.

Ее длинные рыжие волосы собраны в огромный пучок на макушке.

— Это я знаю.

Оттолкнувшись локтями от пола, она садится и скрещивает ноги.

— Что ты здесь забыл?

Слышать такое неприятно, поскольку я понимаю, что папа был прав. До появления в моей жизни Себастьяна не было ничего странного в том, чтобы просто взять и прийти к Одди. Теперь же, помимо уроков, я вижусь с ней примерно раз в неделю, а сам максимум времени провожу в одиночестве: пишу, пишу и пишу о нем, стараясь не обращать внимания на то, как мой мозг кричит, что нужно начать новую книгу.

— Что, я уже не могу зайти и провести время со своей лучшей подругой?

— Ты вроде был занят.

— Ты тоже, — говорю я и многозначительно поигрываю бровями. — Как вечер с Эриком, понравился?

— Если под «понравился» ты подразумеваешь «мы целовались, до тех пор пока лица не онемеют», тогда да.

У меня падает челюсть.

— Серьезно?

Отем кивает, и на ее веснушчатом лице появляется румянец.

— И сколько шуточек про маму он отмочил?

— Ни одной! — со смехом отвечает она.

— Не верю, — Эрик повсюду видит возможность брякнуть «Маме своей скажи» или с очевидным подтекстом заявить «Если вы понимаете, о чем я». И ему плевать, сколько раз мы напоминали, что на дворе уже давно не 2013 год.

— Мне понравилось, — облокотившись на кровать, говорит Отем. — И он мне тоже нравится.

Подавшись вперед, я дружески щипаю ее за щеку. Мне неспокойно. Это не ревность, а какое-то странное ощущение потери, будто тех Таннера и Отем, которые были против всех, больше нет. У нас обоих теперь есть кто-то еще. Даже если мы сами этого еще не поняли.

— Что за лицо? — показва на меня пальцем, интересуется она.

— Просто задумался, — взяв ее красную ручку, я рисую на подошве своих кроссовок. — Я хотел с тобой поговорить.

— Похоже, это серьезно.

— Да нет, — прищурившись, я обдумываю ее слова. — Хотя да, кажется, ты угадала. Я просто хотел извиниться.

Отем молчит, и я поднимаю голову, чтобы попробовать расшифровать выражение ее лица. Я знаю Отем, наверное, лучше всех, но сейчас мне трудно понять, о чем она думает.

— За что? — наконец спрашивает она.

— За то, что был слишком сосредоточен на себе.

— Это сложный семестр, — замечает она. Отодвинувшись назад, Одди рассеянно дергает выбившуюся из моих джинсов нитку. — Прости, что в последнее время тоже была тебе далеко не лучшим другом.

Я удивленно смотрю на нее.

— Ты о чем?

— Вы с Себастьяном подружились, а я, кажется, начала ревновать.

Ой. В голове раздается сигнал тревоги.

Отем громко сглатывает, а когда продолжает, ее голос дрожит:

— Просто он занял ту часть твоего времени, на которую раньше претендовала лишь я.