Смеясь еще сильнее, Мика встает и помогает подняться Илаю.

— У тебя конкретный стояк, гомик поганый, — говорит Илай и отряхивает джинсы. Его лицо становится краснее, чем было.

Отвернувшись, я делаю вид, будто хочу всего лишь полюбоваться красивым видом, но краем глаза замечаю, что Одди уже готова голыми руками оторвать Илаю яйца. И винить ее не могу — я и сам в ужасе, что люди где-то еще продолжают употреблять такие слова.

Мика тем временем равнодушно отходит в сторону. Остальные парни подходят к нему, пока он поднимает валяющийся на земле пульт, и напряжение отступает так же легко, как разбиваются волны о скалистый берег.

— Отвратительно, — шепчет Одди. Она смотрит на меня, а я пытаюсь ей улыбнуться сквозь сдерживаемую ярость. Я сейчас подражаю Себастьяну и впервые понимаю его потрясающую фальшивую улыбку. У него большой опыт.

Отем встает и отряхивает сухую траву со своих джинсов.

— Думаю, нам нужно уйти.

— Ты в порядке? — сделав то же самое, спрашиваю я.

— Ага, — отвечает она. — Просто не моя тусовка. Зачем только Коул общается с этими мудаками?

Это тоже не моя тусовка. Я чувствую облегчение.

— Понятия не имею.

Мэнни идет за нами и пытается отговорить.

— Ребят, вы же только что приехали. Неужели не хотите устроить гонки этих машин?

— Я говорила Таннеру, что еще с утра неважно себя чувствую, — сочиняет Одди. — А сейчас стало хуже.

— Отвезу ее домой, — говорю я, пожав плечами, будто она тащит меня отсюда против воли. Но гонки дистанционно управляемых машинок плюс гомофобия — это все-таки не мое.

Проводив нас до машины, Мэнни останавливает меня, прежде чем я успеваю сесть за руль.

— Таннер, по поводу того, что сказал Илай…

По шее покалывающе проносится жар.

— А что он сказал?

— Ой, да ладно тебе, — смеется Мэнни и смотрит в сторону, словно говоря «Не заставляй меня повторять это вслух». — В общем, Илай идиот.

Я хочу скорее сесть в машину.

Это так странно.

И очень плохо.

Словно он знает обо мне. Но как он узнал?

Не любящий ходить вокруг да около, Мэнни поднимает солнцезащитные очки на голову и, смущенно прищурившись, смотрит на меня.

— Танн, подожди. Хочу, чтобы ты знал: у нас все окей, да? Я бы никогда не позволил, чтобы кто-то наговорил тебе всякого дерьма.

Я не сопротивляюсь, когда он притягивает меня в свои объятия, но при этом чувствую себя рядом с ним бессильным и маленьким. Где-то на задворках памяти пытаюсь найти, где и как успел выдать себя, и когда Мэнни понял, что мне нравятся парни. Но ничего подобного вспомнить не получается.

— Мэнни, приятель. Все окей. Я даже не понимаю, о чем ты.

Отстранившись, он смотрит на Отем, стоящую очень неподвижно. А потом снова поворачивается ко мне.

— Эй, ладно тогда, чувак. Извини. Я недопонял.

Мэнни поворачивается и уходит, оставив нас с Отем стоять на ветру. Какое-то время мы молчим.

— Что это было? — наблюдая, как он уходит, спрашивает Одди.

— А я откуда знаю? — я смотрю на нее и пытаюсь найти произошедшему какое-нибудь простое объяснение. Собственно, я всегда так и делаю. Вот только обычно соображаю быстро. Супербыстро. Но сегодня… сам не знаю, может, я устал. Или может, мне надоело защищаться. А может, меня добило, что Себастьян отрицал очевидное. Или же ураган, состоящий из моих чувств — лжи и полуправды — просто сорвал с петель ставни на моих воображаемых окнах, и Одди теперь видно, что было скрыто внутри.

— Таннер, что происходит?

Таким же голосом тогда задал мне вопрос и Себастьян, в горах. «Я не понимаю, почему ты так расстроен».