Несколько услужливых кулаков толкнуло Чиркуна в спину.

— Иди, шалопай! — раздался над самым ухом гонкий бабий писк.

— Повезло дуралею! — услышал Чиркун завистливый шепот, и большая нога в грязном сапоге одним ударом вышибла его из толпы.

Чиркун по инерции проковылял шагов пять, остановился и, как затравленный заяц, завертел головой.

— Чиркун-о-ок! — долетело до него. — Чирку-у-ушенька!

Чиркун узнал этот ласковый, теплый голос. Он секунду шарил по толпе растерянными глазами и наконец увидел Катю. Она и еще несколько пионеров стояли на поленнице дров, уложенных рядом с церковной сторожкой.

Чиркун не колебался. Между ним и поленницей никого не было. Он отбросил костыли, рывком разорвал тесемку на ноге и побежал к дровам.

Вокруг церкви воцарилось гробовое молчание.

Чиркун птицей взлетел на дрова.

По толпе прошел глухой рокот. Но отец Павел не дал ему разрастись в бурю.

— Сверши-илось! — загремел его бас. — Ликуйте, братья и сестры! Чудо свершилось!

— Жертвуйте на храм божий! Жертвуйте на храм божий! — разноголосо закричали прислужники.

Толпа откликнулась шумом растревоженного улья.

Чем окончилась эта комедия, ни Чиркун, ни пионеры из звена Кати не узнали. Не оглядываясь, они убежали на станцию и с первым же поездом уехали в Ленинград.

* * *

Осень в том году пришла ветреная, дождливая, скучная. Но в звене Кати Смирновой всегда было весело. Времени ребятам не хватало.

Чиркун в школу пока не ходил. По годам ему полагалось учиться в пятом классе, а по знаниям — во втором. Сидеть с малышами за одной партой он наотрез отказался, и ребята решили своими силами подтянуть его до уровня пятого класса.

Чиркун не ленился. Утром он учил уроки, заданные вчера, а с середины дня начинались занятия по расписанию. Часа в четыре приходила Катя — она была учительницей по русскому языку. В пять появлялся Сережа Голубев с учебником по арифметике. Каждый пионер занимался с Чиркуном по одному какому-нибудь предмету. Все было, как в школе: и журнал с отметками, и домашние задания, и старый будильник вместо звонка.

Жил Чиркун, как деревенский пастушок, — по очереди у каждого из семи пионеров звена. На улицу его не тянуло. А когда он ночевал у Сережи Голубева, то даже во двор не показывал носа. Сережа никак не мог понять, в чем дело. А объяснялось это просто. Как-то в первые дни, когда Чиркун еще только привыкал к новой жизни, его встретила во дворе Дашина мать. Женщина удивленно посмотрела на него. Лицо ее исказилось болью и ненавистью.

— Ах ты, окаянный! — заголосила она. — Ты еще жив? Тебя еще не покарал господь бог!.. Ирод! Сгинь с глаз моих!

Чиркун не стал дожидаться, когда женщина выскажется до конца. Он бросился на лестницу, взлетел на второй этаж и запер за собой дверь. Он не предполагал, что Дашина мать узнала в нем того мальчишку, из-за которого в день «исцеления» у церкви разразился скандал. Большинство собравшихся поняло, что их обманывают. В «святого» и отца Павла полетели комья грязи. Им пришлось спешно кончать комедию и спасаться бегством.

Но в толпе были и такие, которые поверили, что чудо произошло, что хромой мальчишка исцелился. Эти фанатики считали, что божья милость снизошла на недостойного. Чиркуна проклинали на все лады. Особенно изощрялись в проклятиях те, кто привел с собой больных и надеялся излечить их от недугов. Мать Даши кричала громче всех, призывая божью кару на голову «исцеленного» нечестивца, неожиданное бегство которого нарушило обряд и помешало ей выпросить у «святого» милости всевышнего для своей глухонемой дочери.

А Чиркун после долгого раздумья решил, что повстречался с одной из рыночных торговок, у которых он раньше промышлял еду.