Двор Сережиного дома превратился в озеро. Вода уже перехлестнула через каменную ступеньку у входа на лестницу и, булькая, вливалась в коридор. Окна полуподвального этажа сантиметров на пятнадцать возвышались над землей. Вода достигла рам и коснулась нижнего обреза стекла.

Подбежав к дому, Чиркун в первую очередь заглянул в одно из подслеповатых маленьких окошек и крикнул:

— Дашка!.. Дашка!..

Никто не ответил. А на соседней лестнице на втором этаже распахнулось окно и кто-то крикнул оттуда:

— Никого там нету! Их утром мать увезла…

«Как же увезла? — подумал Чиркун. — Я же слышал — Райка плакала…» Ничего не сказав, он вошел на темную лестницу и стал ощупью спускаться в подвал. Вода бойко бежала вниз по ступеням. В темноте ее плеск был оглушительно громким. Чиркуну казалось, что он спускается на дно колодца. Но он продолжал шагать со ступеньки на ступеньку, пока не почувствовал под ногами цементный пол подвала.

Чиркун остановился и хотел снова позвать Дашу, но тут же вспомнил, что она не услышит. Тогда он выкрикнул:

— Ра-я-а!

Сквозь плеск и бульканье бегущей по лестнице воды до него долетело чуть слышное всхлипыванье, а потом знакомый плач. Перебирая руками по стене, Чиркун побрел по воде на звуки — к двери и услышал испуганное мычанье глухонемой Даши. Впереди что-то завозилось, зашлепало. Вспыхнула спичка, осветив стоящую в дверях по колено в воде, заспанную, смертельно испуганную девочку.

— Не бойся! — крикнул Чиркун и снова вспомнил, что Даша ничего не слышит. Тогда он протянул к ней руки и заставил себя улыбнуться. — Не бойся! — повторил он, стараясь придать лицу самое ласковое выражение.

Но Даша будто не видела его. Она смотрела на залитый подвал, на водопад, бурно сбегавший по ступенькам лестницы. Спичка догорала. Девочка перевела взгляд на потухающий огонек, глаза ее совсем округлились от ужаса. Она покачнулась. Чиркун подхватил ее и поволок к выходу. А сзади в темноте подвала, захлебываясь от крика, плакала Рая…

* * *

Пионерский сбор был прерван. Ребят выстроили по тревоге, и они всей школой побежали на табачную фабрику помогать рабочим спасать от наводнения бумагу и табак. Пионеры не ушли с фабрики, пока не опустели склады.

К вечеру откуда-то появились лодки. Сережин отец — мастер гильзонабивного цеха — подогнал к красному утолку лодку и погрузил все Катино звено. Подталкиваемый шестами, ялик миновал фабричные ворота.

Ребята сидели усталые и задумчивые. Они смотрели по сторонам и не узнавали знакомые места. Васильевский остров принял фантастический вид. Электричество потухло. Линии и проспекты превратились в бурные реки. Безмолвными громадами стояли темные дома. Редкие огни факелов и фонарей зловеще отражались в черном зеркале воды.

В пылу борьбы с наводнением никто из пионеров не думал о собственном доме. Зато сейчас все вспомнили о своих квартирах и вещах. А течение, будто насмехаясь над ними, несло навстречу то полосатый пружинный матрац, то перевернутый вверх ножками стул, то дверь, сорванную водой с петель…

К счастью, пионеры из Катиного звена жили выше второго этажа. Это успокаивало. Ребята видели, что вода не поднялась так высоко. С родителями тоже ничего не могло случиться. И тогда вспомнили о Чиркуне.

Первая заволновалась Катя.

— А что с ним может быть? — сказал Сережин отец. — Сидит, небось, у окна да на воду смотрит.