Он нагнулся, подобрал газету и продолжал внимательно читать.

– Какая лошадь бежит? – спросил я.

– Какая? Внучок. Лошадь Пикока. Я издал восклицание.

Я дал Бринсли письмо.

– Нет, – ответил я.

– Собираешься поставить на эту лошадь?

– Денег нет.

– Совсем ничего? У меня два шиллинга.

Кончиками пальцев я нащупал в глубине кармана гладкие монетки – пять шиллингов на книжку.

– Мне надо сегодня купить книжку, – сказал я. – Раздобыл на нее с утра пять шиллингов.

– Здесь говорится, – Бринсли заглянул в газету, – что ставки идут десять к одному, и даже если, скажем, семь к одному на полкроны, то так или иначе выходит двадцать один шиллинг. Купишь свою книжку, да еще сдачи останется шестнадцать.

Не то чтобы я был мастер на подобные вещи, но отношение к предложению Бринсли как-то само вырвалось у меня в виде некоего звука.

– Господи, только бы не забыть купить «Die Harzreise», – пробормотал я себе под нос. – Господи, только бы не забыть.

– Харцрайзе, – сказал Бринсли. – В Долки есть дом, который называется Хартрайз.

Потом он положил подбородок в темных точках волосков на ладонь и, нагнувшись над стойкой, над своим стаканом, стал глядеть куда-то за пределы мироздания.

– Еще по одной? – спросил Келли.

– Ах, Лесбия, – сказал Бринсли. – Лучшее из всего, что я написал.

– Три портера, – крикнул Келли.

– Прежде чем мы умрем от жажды, – крикнул Келли, – не принесете ли вы нам еще три портера. О, Господи, он сказал, что я ору, как в пустыне.

– Хорошая вещь, – сказал я Бринсли.

Перед моим внутренним взором встала немая картина: безмолвно сплетенные у плетня в бледном свете звезд любовники, его губы яростно зарываются в ее.

– Чертовски хорошая вещь, – повторил я. Невидимый слева от меня Келли громко захлюпал.

– Лучше не пивал, – сказал он. Пока я обменивался взглядами с Бринсли, ко мне, хрипя и сипя, притиснулся какой-то бродяга и спросил:

– Не купите ли наплечник или запонку, сэр?

Смысл его слов остался для меня неясен. Потом возле полицейского участка на Лэд-лейн какой-то человек в черном налетел на нас и, легко и часто постукивая меня по груди, стал говорить что-то искренне о Руссо – неотъемлемой части французской нации. Он оживленно жестикулировал, его бледные черты производили сильное впечатление при свете звезд, а голос то восходил, то падал вслед за извилистой аргументацией. Я не понимал, о чем он говорит, и никогда прежде его не видел. Однако Келли буквально впивал все, что говорил человечек, потому что стоял ближе всех, наклонив голову с выражением пристального внимания. Вдруг он гулко икнул и, разинув рот, с ног до головы окатил человечка отталкивающей на вид буро-красной блевотиной. Много чего еще случилось в ту ночь, теперь всего не упомнить, однако тот случай живо стоит у меня перед глазами. После произошедшего человечек, отойдя от нас на несколько шагов, пытался отряхнуть свой поношенный пиджачишко и все возил им по стене. С тех пор имя Руссо всегда напоминает мне о том человечке. Конец воспоминания.

Наш спецкорреспондент по вопросам медицины пишет:

Рождение молодого человека в гостинице «Красный Лебедь» стало подобающей данью усердию и настойчивости мистера Дермота Треллиса, завоевавшего международное признание своими исследованиями в области самооплодотворения.