Музыка смолкла.

Дядя покачал головой и, издав недоуменно-восхищенный звук, поспешно поднялся, чтобы остановить пластинку.

– Я могу слушать эту музыку с утра до вечера, – сказал он, – и она мне ни капельки не надоест. Дивная вещь. Думается мне, самая красивая из всех, нет, правда. А какая напевность, какая звучность, а, мистер Коркоран!

Мистер Коркоран, на которого я в этот момент случайно взглянул, предварительно улыбнулся, но едва только собирался раскрыть рот, как улыбка его исказилась, а тело выпрямилось и застыло. Вдруг он оглушительно чихнул, забрызгав пиджак и брюки исторгнутой из ноздрей слизью.

Дядя поспешил на помощь племяннику, я же почувствовал, как к горлу у меня подступила волна тошноты. Я тихонько рыгнул, издав звук, какой обычно принято издавать между умирающими. Передо мной маячила заботливо согнувшаяся дядина спина.

– Сейчас повсюду простуда, мистер Коркоран, – сказал дядя. – Надо вам следить за собой. И одевайтесь потеплее.

Схватив свои бумаги, я поспешно ретировался, пока дядя и мистер Коркоран дружно орудовали носовыми платками. Вернувшись в спальню, я в прострации растянулся на кровати, изо всех сил стараясь вернуть утраченное самообладание. Через какое-то время до меня донеслись слабые звуки музыки, еще больше приглушенные разделявшими нас дверьми, но ставшие ощутимо громче, когда вступил хор. Я накинул свой серый пиджак и выбрался на улицу.

Степень моего эмоционального смятения была столь велика, что я пошел по направлению к центру, не обращая никакого внимания на окружающее и без какой-либо определенной цели. Дождя не было, но тротуары и мостовые влажно блестели, и прохожие двигались быстрым, энергичным шагом. Легкий туман, сквозь который пробивались созвездия уличных фонарей, повис над улицей, цепляясь за крыши домов. Дойдя до Пиллар-стрит, я повернул было обратно, как вдруг заметил Керригана, который вышел с одной из боковых улиц и теперь энергично шагал впереди меня. Догнав его, я хорошенько двинул ему кулаком в поясницу, что исторгло у него грубое восклицание, обычно ассоциируемое с языком солдатни. Вслед за тем мы учтиво поприветствовали друг друга и, разговорившись на общеакадемические темы, продолжали идти в направлении Графтон-стрит.

– Куда собрался? – спросил я Керригана.

– К Бирну, – ответил он. – А ты куда?

Майкл Бирн был интеллектуально многосторонним человеком, и дома у него часто разыгрывались ученые и прочие диспуты.

– Тогда пошли вместе, – предложил Керриган.

– Что ж, – ответил я, – это будет в высшей степени мудро.

– Вчера, – сказал он, – Крайен принес мне полное собрание своих прозаических сочинений.

Бирн сидел один в темноте за столом, размешивая в воде прописанные врачом таблетки овальной формы.

– А накануне, – продолжал Бирн, – он сказал, что до боли хочет послушать, как я играю Баха. До боли, представляете!

Он вяло рассмеялся, и смех постепенно угасал, пока стекло стакана не звякнуло о зубы в знак того, что Бирн высказался.

– Бедный Крайен, – подал голос Керриган, незаметно притулившийся возле камина. – Просто бедняга.

– Он слишком увлечен умозрительными настольными играми, – ответил Бирн.

Некоторое время мы обсуждали выдвинутый тезис.

– Просто бедняга, – повторил Керриган.

– Вся беда Крайена и большинства ему подобных, – сказал Бирн, – в том, что они проводят недостаточно времени в постели. Когда человек спит, он погружается, растворяясь, в нежную бездну бесцветного счастья; напротив, бодрствуя, он не находит себе места, его мучают телесные порывы и иллюзия бытия.