– Воистину дорог моему сердцу стал тот, кто покоится в сей могиле, – сказал Молинг, – ибо приятен он был взору моему, когда увидел я его стоящим возле этого колодца. Отныне нарекаю я колодец сей Колодцем Безумца, ибо часто пировал он здесь, вкушая пышную траву и запивая ее водою. Дорого мне и всякое другое место, куда часто влекло несчастного Суини.

И сочинил Молинг такие стихи и произнес их вслух сладкозвучным голосом:

Дверь в столовую настежь распахнулась, но в течение пятнадцати секунд никто не появлялся; затем быстрой грузной поступью в комнату вошел дядя, неся перед собой на руках некий тяжелый предмет, завернутый в кусок черной водоотталкивающей ткани. Он без промедления водрузил это нечто на стол и стал удовлетворенно потирать руки, словно сделал какое-то крайне важное дело.

Ощупывая полы своего пиджака, дядя застыл перед горящим камином, разглядывая нас и оделяя каждого благословляющей улыбкой. По-прежнему расплываясь в улыбке, он обратился ко мне урчащим голосом.

– Итак, дружочек, – сказал он, – что же мы поделываем сегодня вечером? Мой племянник, мистер Коркоран.

Я встал. Мистер Коркоран подошел и, протянув свою небольшую руку, крепко стиснул мою ладонь в мужественном рукопожатии.

– Надеюсь, мы не помешали вашим занятиям, – сказал он.

– Нет, что вы, совсем нет, – ответил я. Дядя рассмеялся.

– Поверьте, это не так-то просто сделать, мистер Коркоран, – сказал он. – Можно сказать, это было бы просто чудом. Признайся честно, ты хоть раз заглядывал сегодня в книжку?

Я встретил его слова молчанием, по-прежнему спокойно стоя возле стола.

– Ну, не знаю, не знаю, – сказал он. – Люди, на первый взгляд не очень-то и старательные, в конце концов всегда оказываются в первых рядах. И наоборот, человек, который постоянно суетится, никогда ничего не успевает по-настоящему сделать.

Дядя улыбнулся словам племянника без обычного для него злорадства.

– Может, и так, – сказал он.

– Забавно, у меня дома живет паренек, – сказал мистер Коркоран, – и видит Бог, я уже устал повторять ему, чтобы он хоть как-нибудь вечерком взялся бы да сделал уроки, но с таким же успехом вы можете обращаться вот к этому.

И, приподняв ногу в старомодном ботинке на пуговицах, видимо посчитав, что он может служить подходящим примером полной невосприимчивости, мистер Коркоран медленно описал в воздухе дугу в сорок пять градусов.

– И что же, приходит он раз домой, начинает отчитываться о своих успехах, и, видит Бог, так ловко оказывается подвешен язык у этого маленького проказника. Просто меня ошарашил. Первое место по Закону Божьему, каково!

Улыбку на лице дяди сменило выражение озабоченной заинтересованности.

– Вы имеете в виду вашего Тома?

– Именно, сорванца Тома.

– Очень, очень рад слышать это, – сказал дядя. – Смекалистый, должен признаться, парнишка. И уж конечно, отрадно видеть, что молодые люди интересуются Законом Божьим. Подчеркиваю, именно этим предметом. В наше время это крайне необходимо, вера, я имею ввиду.

Он обернулся ко мне.

– Ну, а от вас, дражайший мистер, – спросил он, – когда мы что-нибудь подобное услышим? Когда вы принесете домой почетную грамоту? Писанины у вас достаточно, чтобы отличиться хоть в чем-нибудь...

Он фыркнул.

– ...если бы, конечно, за такую макулатуру грамоты давали.

Дядин смешок имел двойное значение: с одной стороны, он должен был подчеркнуть его остроумие, с другой – скрыть его гнев.