– Пять, шесть, семь...

– Ага, теперь понятно, – сказал Пука. – Вы имеете в виду, что сумчатое носит кенгуру в своей сумке.

– Десять, – решительно произнес Коротышка. – В последний раз спрашиваю – собираешься слезать?

Тихо захрустели ветви в гуще зеленой кроны – так летний ветерок задумчиво ласкает овсяное поле, – почудилось слабое, безжизненное движение, и на путников снизошел голос, жалобный и печальный в своей бесконечной усталости, тонкий голос, нараспев прочитавший такие строки:

– Господи, спаси и сохрани! – сказал Кривая Пуля.

Коротышка яростно потряс в воздухе своими кольтами и проглотил скопленную для плевка слюну.

– Значит, не слезешь?

– Мне кажется, я знаю этого джентльмена, – учтиво вмешался Пука. – Сдается мне (впрочем, может быть, я и заблуждаюсь), что это некто по имени Суини. Он не совсем в своем уме.

– Так стрелять или нет? – спросил Коротышка, обращая свою растерянную шарообразную физиономию к внимательно следившей за его действиями компании.

– Ты имеешь в виду род Суини, что из Рэтхэнгена, или тех Суини, что из Суонлинбара? – поинтересовалась Добрая Фея.

– Опусти свою чертову пушку, – резко произнес Кейси. – Сукин кот, что сейчас говорил, поэт. Поэтов, сукиных этих котов, я по голосу признаю. Руки прочь от поэта! Я и сам могу стих сочинить, а посему уважаю всякого, кто способен на то же. Убери оружие.

– Нет, я совсем не то имел в виду, – ответил Пука.

– Или льнокудрых Суини из Килтимаха?

– Мужчина, по всему видать, уже пожилой, – заметил Кривая Пуля, – так как же ты можешь оставить его сидеть на ветке, как петуха на шестке? Ну, уйдем мы, а вдруг он заболеет или припадок с ним какой приключится, что тогда делать?

– По мне, так пусть хоть подавится своей блевотиной, – ответил Коротышка.

– Нет, и не этих тоже, – учтиво ответил Пука.

– Тогда, может быть, Мак Суини из Ферна или Боррис-ин-Оссори?

В этот момент раздался душераздирающий вопль, похожий на мычание потревоженного телка-однолетки; сердито зашумели потревоженные ветви, и несчастный безумец рухнул вниз, обдираясь об острые, переплетенные, как решето, ветви тиса, – стенающий черный метеор, буравящий ощетинившиеся шипами и колючками зеленые облака. Он упал на землю, из широкой раны на правой стороне груди сочилась кровь, а истерзанная спина была утыкана терниями, словно на ней вырос маленький лес деревьев, для Эрина типических; мучительно кривящийся рот был вымазан зеленым соком трав, но губы шевелились, ни на минуту не переставая произносить еле слышные странные стихи. Тело незнакомца было неравномерно покрыто перьями, поникшими и потрепанными.

– Святый Боже, спустился-таки! – воскликнул Кривая Пуля.

– Нет, и не этих тоже! – прокричал Пука, стараясь, чтобы голос его был слышен среди поднявшегося шума.

– Тогда, быть может, Суини из Хэролдс-Кросса?

Джэм Кейси стоял на коленях подле густо усеянного синяками, как оспинами, тела короля, шепча какие-то вопросы в глухую раковину его уха и выдергивая из израненной груди мелкие колючки своими рассеянными, бездумными пальцами, – поэт наедине с поэтом, бард, извлекающий тернии из тела барда-собрата.

– Расступитесь, ему нечем дышать, – сказал Кривая Пуля.

– Не могли бы вы зайти с другой стороны, – обратилась Добрая Фея к Пуке, – чтобы я могла получше разглядеть этого человека, вившего себе гнезда, подобно птицам?

– Разумеется, – учтиво ответил Пука.