– Итак, подведем вкратце кое-какие итоги, – Ламонт простер руку и обратился к Орлику тихим, проникновенным голосом:– Простенькая, но со вкусом история, вот что нам нужно, сэр, – сказал он. – Именно такая пригодится, когда дело дойдет до дела, вы меня понимаете? Простенько, но со вкусом, и побольше бритв, понимаете? Полоснуть бритвой по поджилкам, вот это будет самое то!

Облокотившись на стол, Орлик обхватил правой рукой подбородок.

– Совершенно верно, – мгновенно подхватил Шанахэн, не давая Орлику договорить и продолжая развивать собственную мысль, – совершенно верно, вы не должны забывать о человеке с улицы, о простом прохожем. Допустим, я пойму вас, и мистер Ламонт поймет вас, и мистер Ферриски тоже, но как же быть с простым прохожим? Клянусь, вам придется двигаться очень медленно, если вы хотите, чтобы он уследил за вами. Для него и улитка-то слишком быстро ползает, ему и за улиткой-то не угнаться.

Орлик отвел руку и провел ладонью по лбу.

– Разумеется, я могу начать все сначала, – сказал он, голос его звучал несколько устало, – но тогда придется пожертвовать очень неплохими кусками.

– Ну конечно, вы можете начать все сначала, – сказал Шанахэн, – и ничего страшного. Я-то побольше вас на свете прожил и знаю, что говорю: ничего нет стыдного, если человек вдруг допускает фальстарт. Попробуем еще разок. А, ребята?

– Попробуем, – согласился Ферриски.

– Ну хорошо, уговорили, – сказал Орлик.

Дермот Треллис лежал в своей кровати на грани сна и яви, и глаза его загадочно мерцали. Руки безвольно покоились вдоль тела, а ноги, словно лишенные суставов, тяжело раскинутые, были вытянуты и упирались в изножье кровати. Диафрагма, с ритмичностью метронома сокращавшаяся в такт его дыханию, мерно приподнимала ворох стеганых одеял. Иными словами, он пребывал в умиротворенном состоянии.

Его дом, стоявший на берегу Большого канала, представлял собой роскошное, похожее на дворец здание с семнадцатью окнами по переднему фасаду и по меньшей мере вдвое большим их числом по заднему. Его давним обыкновением было никогда не покидать дома и даже не открывать дверь, чтобы выйти или впустить внутрь немного свежего воздуха и света. Ставни на окне его спальни всегда были закрыты в дневное время, и проницательный глаз мог бы подметить, что даже тогда, когда на улице ярко светило солнце, в спальне горел газовый рожок. Мало кто видел его в лицо, а поскольку у стариков память слабая, то они тоже вряд ли могли бы сказать, как он выглядел, когда им в последний раз пришлось лицезреть его. Он никогда не открывал дверей на стук нищих и уличных музыкантов, сам же, случалось, покрикивал на людей, проходивших под его окном. Всем было прекрасно известно, что он замешан не в одном мошенничестве, и лишь самые простодушные дивились тому, что он так не выносит солнечного света.

Он попирал законы Божий, и вот каков краткий перечень злодеяний, совершенных им в те дни, когда он еще имел обыкновение выходить из дому:

Он совращал школьниц с пути истинного, рассказывая им грязные истории и шепча на ухо кощунственные стихи.

Чистота святости была ему ненавистна.

– Можете не сомневаться, – ответил Орлик. – Я еще только приступил.

– А как насчет Каталога?

– Что ж, Каталог – это весьма остроумно, – поспешил согласиться Ламонт. – Перекрестные ссылки, двойная бухгалтерия, короче, тут тебе и дебет, и кредит – все разом. Каково ваше мнение, мистер Орлик? Что скажете?

– Каталог его грехов? Вы это имели в виду? – спросил Орлик.

– Так вы поняли? – озабоченно переспросил Ферриски.